Великая тушинская зга - Иван Иванович Охлобыстин

тогда летом поедем на море, в Анапу. Да, вот ещё, — подняла кверху указательный палец, акцентируя Серёжино внимание, — завтра к нам в гости придёт дядя Володя. Мы посидим, чаю попьём. Мы с дядей Володей в одном классе учились. И тут прямо в магазине встретились. Понял? Веди себя прилично. Дядя Володя — инженер-физик.

Через два дома от них Борька помогал отцу обивать балкон новой фанерой. Старая совсем уже сгнила. Прикрываясь домашними заботами, Александр Анатольевич то и дело отхлёбывал из кефирной бутылки, заблаговременно для этого подготовленной, залитый в неё портвейн. Мама Борьки Полина Ивановна на тот момент гладила бельё и тоже смотрела по телевизору Эдиту Пьеху.

— Может, не надо? — кивнув на бутылку, то ли спросил, то ли посоветовал мальчик отцу, когда тот сделал очередной глоток.

— Так мне только давление выровнять, сегодня пришлось голову поломать над схемами, да и дрищет меня от кефира, — неловко оправдался тот.

— Мама заметит, — предупредил сын.

— Не заметит. Я треть стакана воды с керосином хлебну. Скажу — случайно, — поделился отец, — не пронюхаешь! А что поведёт в разные стороны, так это последствия предыдущей гулянки и бытового отравления будут. Не бойся!

— Схемы для космического корабля? — поинтересовался Борька.

— Для него, родного! Но больше сказать ничего не смогу — государственная тайна, — признался Александр Анатольевич.

— А люди на нём на Марс полетят? — всё-таки не сдержал любопытства мальчик.

— Гипотетически могут, — подумав, ответил родитель и сделал ещё один глоток из кефирной бутылки. — Есть там такой отсек. Биоинженерный. В нём коза и кролики полетят. Для регистрации уровня нагрузки от перегрузки. Только отсек перед взлётом намертво заварят.

— Саша! — раздался женский голос. — Посмотри, пожалуйста, что у меня с утюгом. Не греет.

— Ох ты ж! — сильно встревожился Александр Анатольевич, спрятал под листами старой фанеры кефирную бутылку и взял с подоконника стакан с керосиновой водой. Зажмурился и выпил.

Поначалу он очумело таращился на стакан, потом открыл рот и прохрипел:

— Хана мне, Борька! До сердца прожгло!

После этих слов Александр Анатольевич предпринял попытку встать с корточек на ноги, но силы его подвели и он завалился набок. У него изо рта пошла пена.

Борька страшно перепугался и закричал:

— Мама, папа керосин выпил и умер!

Полина Ивановна немедленно примчалась на зов, произвела осмотр бесчувственного тела мужа, попробовала его привести в чувства двумя звонкими пощёчинами, но когда поняла, что это не помогает, побежала звонить «03». Сначала там долго не брали трубку, потом не хотели ехать, но женщина убедила медиков, и уже через десять минут у подъезда стояла машина скорой помощи. Очень толстая врачиха долго поднималась на четвёртый этаж, потом долго осматривала Александра Анатольевича, мерила ему давление, лазила ложкой к нему в рот и слушала стетоскопом сердцебиение.

— Отравление! — наконец вынесла она вердикт.

— Конечно, отравление — он керосин выпил! Но что делать-то? — спросила Полина Ивановна.

— Госпитализировать надо, только я его вниз не потащу, а фельдшер сегодня не вышел, — сообщила врачиха и посоветовала: — Соседей позовите. Помогут его до машины…

— Соседей? — задумалась мама и приказала Борьке: — Беги к цыганам из сороковой. У них там всегда мужиков полно.

Мальчик спустился на два этажа ниже и постучался в квартиру слева, наискосок от лестницы. Ему открыла пятилетняя Вика и, ничего не спрашивая, запустила в квартиру.

— Тётя Желя! Тётя Желя?! — позвал Борька, оказавшись внутри, и осмотрелся.

У цыганской семьи Антокольских жизнь проистекала в обычном ключе. Старший сын Ангелины Яковлевны со своими двумя сыновьями, возрастом шести и семи лет, плели из разноцветных проводов браслеты, которые потом их папа продавал хулиганам и девчонкам. Средний сын укачивал своего грудного, пока единственного ребёнка, а его жена с женой старшего брата стирали бельё. Дочка Роза делала домашнее задание за столом. В углу большой комнаты, под портретами Жукова и Шаляпина, сидел в глубоком кресле дедушка Яша. Он курил трубку и стерёг гитару, потому что после девяти играть по закону не полагалось, а дедушка закон очень ценил, так как трижды по пять лет сидел в тюрьме за воровство и разбой.

— После девяти не полагается! — говорил дедушка Яша и грозил кому-то в углу узловатым указательным пальцем.

Ангелина Яковлевна появилась с кухни, вытирая руки о зелёный передник.

— Чего тебе? — спросила она у Борьки.

— Мама просит помочь, — объяснил он. — Папу вырубило от керосина, а она его с врачихой до машины не дотащит.

— Янек, Милош, помогите! — приказала старая цыганка сыновьям.

Пока цыгане несли пострадавшего от конспирации вниз, Полина Ивановна судорожно искала паспорт мужа и собирала сумку.

— Я поеду с папой, а ты всё время рядом с телефоном будь, — сказала она Борьке и уехала с папой в больницу.

Борька остался в квартире один. Поначалу он хорохорился, но потом немного испугался, особенно когда услышал за дверью голоса цыган.

— Кроме пацана, никого дома нет, — сказал один голос. — Можно его зарезать и квартиру обворовать.

— А чего мы маме скажем? Она с Полиной Ивановой сильно дружит! — возразил ему другой голос. — Пойдём уже. Резальщик!

Голоса захохотали и затихли. Потом наверху хлопнула дверь. Борька облегчённо вздохнул и вернулся в большую комнату. По телевизору всё ещё показывали Эдиту Пьеху. Мальчик пощёлкал ручкой переключения каналов и сразу же на кино попал. Фильм был про очень голосистую деваху из Сибири, которую все обманывали, а она ещё громче пела, пока не влюбилась и голос не потеряла.

Мама позвонила уже под утро и сообщила, что папу спасли и они приедут домой, как только метро откроется.

Уставшая мама и еле живой папа сидели на скамейке у метро «Октябрьское поле».

— Попить бы чего, — хрипло попросил Александр Анатольевич.

Полина Ивановна молча извлекла из сумки треугольный пакет молока и протянула мужу. Тот зубами отгрыз край пакета и сделал большой глоток, а потом признался:

— Я керосину выпил, потому что не хотел, чтобы ты портвейн учуяла. Опять я сорвался. Стыдно ужасно,

— Какой же ты дубина! — ужаснулась женщина. — Ты же умереть мог!

— Я всего-то грамм пятьдесят керосину на сто воды! Думал — просто запах собьёт, — вздохнул Александр Анатольевич.

— Уж лучше бы портвейну выпил, к чему такие жестокости?! — разжалобилась его несчастным видом Полина Ивановна и крепко прижала к себе.

От такого женского любовного благородства мужчина ещё больше истерзался:

— Пропащий я человек, Поля! Пропащий! Кабы не эти приработки с Брунксом, мне хоть в петлю! Помнишь, мы с тобой где-то здесь от участкового прятались? Когда статую в парке повалили?

— Помню, — кивнула она. — Ты в белой рубашке был, а