Царь, царевич, сапожник, бунтарь - Яков Шехтер

поднял указательный палец. – Андреич старый каторжанин, двадцать лет по острогам. Теперь наш духовный отец. Тебе с ним интересно будет. Очень интересно. А я пока по лесу погуляю. Есть о чем подумать.

– Пойдем обедом займемся, – сказал Андреич.

– Так ведь недавно завтракали? – удивился Гирш.

– Готовка длинная, успеем проголодаться. Древесный уголь тут сырой, два часа занимает самовар развести. И дымит безбожно, пока вода закипит – глаза навыкате.

– А я думал, вонь от махорки, – сказал Гирш.

– И от махорки тоже, но главный дым – от сырого угля. В общем – не соскучишься. А с другой стороны – делать все равно нечего. Ближайшие несколько дней сидим тихо, пока весть о разгроме барской усадьбы в Мазалове не облетит край. Тогда еще что-нибудь учиним. Восстание – что твой костер. Его надо постоянно подкармливать. Поначалу вывалить охапку дров, чтоб искры в небо полетели, а потом потихоньку вбрасывать полешко за полешком.

До самого вечера Гирш вместе со Степаном, сменившим фрак на испещренную жирными пятнами телогрейку, возились с обедом. Для начала Степан послал Гирша на край поляны набрать несколько ведер свежего снега.

– Вода из колодца жабами пахнет, сырой пить нельзя, – объяснил он. – Заодно приметь поваленный ствол – дров нарубить. Хлеб у нас липкий, с прозеленью, надо его сушить у печки. Заодно и крупник наладим.

– Что наладим? – переспросил Гирш.

– Суп крупяной. В нашем трактире повар из Минска кашеварил, любил его готовить и меня научил. Сытная штука, особливо если на мясном бульоне. Ну, мяса сегодня у нас нет, но перловки и грибов сушеных хватает. Пальчики оближешь аж до локтя.

– До локтя не получится, – улыбнулся Гирш. – Тулуп помешает.

Срубленные ветки, промороженные чуть ли не до сердцевины, разгорались плохо, уголь в самоваре больше дымил, чем грел. Андреич оказался прав – обед закончили, когда на небо надвинулись сумерки. Быстро стемнело. Выйдя на крыльцо отдышаться от висевшего в избе дыма, Гирш увидел, как над лесом одна за другой зажигаются крупные ледяные звезды.

– Пресноват крупник вышел, – пожаловался Степан, зачерпнув из казанка почерневшей от времени и службы деревянной ложкой. – Скучно получается.

– А соли добавить?

– Пособит, но мало. Тут надо капустки квашеной али огурчиков.

– А где их взять?

– Завтра сходим в деревню, поищем. А сейчас придется умять, как что есть.

Вернулся Василий.

– С народом говорил, – мрачно бросил Андреичу и, не дожидаясь ответа, уселся за стол.

Ели вчетвером, молча, при дрожащем свете одинокой свечи. Василий отхлебнул несколько ложек крупника и отодвинул миску. Похрустел сушеным хлебом, превратившимся благодаря радивости Степана почти в сухари, встал из-за стола, улегся на лавку, подложив шапку под голову, и сразу заснул.

– Умаялся, бедолага, – негромко произнес Андреич. – Нет тяжелее ноши, чем отвечать за жизни человеческие.

– Не понравился Иванычу мой крупник, – сокрушенно развел руками Степан. – Ох, как нехорошо.

– Да вполне суп, – ответил Андреич. – Не кори себя, Степа, Василий Иваныч просто не в духе.

– Тогда ладно, – согласился Степан. – Но завтра возьму новенького и смотаюсь в Мазалово за капустой.

– Смотайся, – согласился Андреич.

– Я пойду с ребятами потолкую, – сказал Степан, собирая посуду со стола. – Может, чего дельного услышу.

– Может, и услышишь, – ответил Андреич, доставая трубку. – Не бойся, Гриша, – добавил он, увидев испуганный взгляд Гирша. – У меня не махорка, а добрый табачок.

Дым от трубки Андреича действительно оказался с приятным запахом. Спать не хотелось. Тихонько потрескивал фитиль свечи, за окнами завывал ветер, словно просящийся в тепло избы.

«Почему я здесь? – думал Гирш. – Как оказался среди совершенно чужих людей? Для чего занимаюсь вместе с ними бессмысленным делом? Грабить пустые усадьбы, чтобы нагнать страх на сбежавших хозяев, большого ума и умения не требует. В конце концов, царь пошлет войска и солдаты с легкостью разгонят повстанцев».

– О чем задумался, Григорий? – спросил Андреич, выпустив из трубки ароматный клуб дыма.

Испугавшись, будто Андреич мог прочитать его мысли, Гирш спросил:

– Так ты вправду много лет по острогам?

– Вправду.

– А сколько?

– Немало. Со счету сбился.

– Тяжело было?

– Знаешь, Гриша, память человеческая так устроена, что плохое забывается. Помнишь только хорошее или смешное.

– Разве на каторге бывает смешно?

– Ты не поверишь, но бывает. Человек – удивительная скотинка, ко всему приспосабливается. И начинает жить так, будто ничего другого не знал и не видел. Каждая приятная мелочь начинает казаться даже не радостью, а счастьем.

– Расскажи что-нибудь хорошее из острога, – попросил Гирш.

– Хорошее… – задумчиво повторил Андреич. – Ну, слушай.

Он положил выкуренную трубку на край стола и тихонько, боясь разбудить Василия, прокашлялся.

– Далеко за Уралом есть огромное озеро – Байкал. А за ним, почти через тысячу верст, городок Нерчинск. Не слышал, поди?

– Не слышал, – пожал плечами Гирш.

– В тамошний острог я попал по этапу из Читы. Просидел около месяца, пока отправили в Приисковое на рудник. Вот на руднике я оттрубил большую часть срока. А смешное как раз в остроге и случилось.

Острогом его называли по старой памяти. Когда-то в Нерчинске действительно была крепость, но ее давно переделали в тюрьму. Здания старой постройки, с большими камерами, человек на двадцать.

Сидели там уголовники. Со мной тогда не стоило связываться, по молодой злости я себя не щадил, мог из-за глупости на смертельный рожон полезть. Уголовники это чувствовали. Вообще они к политическим, особенно с большими сроками, относились уважительно.

В камере было скучно. Я набрал книжек в тюремной библиотеке и читал потихоньку. И отсыпался после тяжелого этапа. Мы ведь из Читы пешком шли. В любую погоду. Слава Богу, что на лето попало, зимой многие не доходили.

Мои сокамерники коротали время за карточной игрой. Карты в тюрьме запрещены, поэтому колода была самодельной. Проверяющий тюремщик с ума сходил, но не мог поймать картежников. Пока он отпирал дверь, воры успевали запрятать колоду. Тюремщик раздевал заключенных догола, переворачивал вверх дном камеру, ворошил постели, даже крышку на параше не брезговал поднимать, но карт не находил.

Меня обыскивали вместе со всеми, мешало это страшно, да и бесило немало. В конце концов я обратился к смотрящему камеры, главному вору, которого все слушались. «Откуда тюремщик знает, что вы в карты режетесь? – спросил я. – Прибейте доносчика, и станет тихо».

А дело было так. Воры играли в карты на нарах у окна, занавесив проход одеялом. Увидеть, чем они заняты, из волчка – глазка в двери – было невозможно. Когда дверь начинала со скрипом открываться, игроки прыскали в разные стороны, как тараканы. А доносчик, такой плюгавенький белобрысый мужичок, сразу подходил к тюремщику и шептал ему что-то на ухо.

Завершив обыск, тюремщик