Царь, царевич, сапожник, бунтарь - Яков Шехтер

долго орал и матерился, обещая страшные кары тому, у кого обнаружит колоду. Воры прятали улыбки и молчали. Перед дверью доносчик снова подбегал к надзирателю и, низко кланяясь, почтительно с ним прощался. Тому, видимо, это льстило, и он покровительственно похлопывал доносчика по плечу.

Я не мог понять, почему воры допускают этот ритуал. То ли они боялись надзирателя, то ли так было заведено в этой тюрьме. Я уже успел узнать, что в каждой тюрьме существуют свои, освященные традицией правила, и то, что практикуется в одном остроге, часто неприемлемо в другом.

В конце концов, меня мало интересовали эти правила, я ждал отправки на рудник и воспринимал свое пребывание в Нерчинском остроге как временную задержку. Но раздевание догола по два раза в день стало сильно мешать. И поэтому я обратился к смотрящему.

Выслушав меня, тот улыбнулся. «Ты еще не понял, почему надзирала ничего не находит?» – «Нет, не понял», – признался я. «Петрушка, которого ты записал в стукачки, щипач высшей пробы. Пока он шепчет на ушко надзирале всякую ботву, колода оказывается у того в кармане. А прощаясь, Петрушка забирает ее обратно».

Андреич помолчал, давая Гиршу возможность осознать услышанное. Потом добавил:

– Знаешь, почему надзиратель потерпел неудачу? Потому что проверял всех, кроме себя. Запомни: если дело идет плохо, начинай разбираться с себя самого. Потом уже шерсти остальных. Только потом.

Гирш ошалело молчал. Он никак не ожидал услышать такого от простоватого Андреича. Теперь стало понятно, почему Васька называет его духовным отцом.

Следующим утром после завтрака Степан приволок деревянную кадушку и со стуком опустил на пол перед Гиршем.

– Давай, стюдент, хватайся и тащи в сани. Туда сам отнесешь, а вот обратно вдвоем станем управляться.

– Не стюдент, а студент, – поправил его Гирш, берясь за ручки.

– Ты меня не учи, – добродушно ответил Степан. – Знаешь, сколько я вашего брата в трактире повидал? И студентов, и стюдентов, и скубентов. Все одинаковые, все одним миром мазаны.

– Интересно, как ты это подметил? – улыбнулся Гирш, поднимая кадушку.

– А человека видно после двухсот грамм. Пока он тверезый, ваньку валяет, строит из себя бог весть кого. А после двухсот напуск слетает, и сердцевина прет наружу. Повидал я вашего брата и после двухсот, и после трехсот. Ох, повидал.

– Ты просто знаком только с теми студентами, что по трактирам шатались, – ответил Гирш, направляясь к выходу. – А они действительно похожи один на другого.

И снова заскользил мимо занавешенный снегом лес. Застоявшаяся лошадь резво тащила сани. Степан раскурил свою вонючую трубку.

– Едем мы в Мазалово, – сообщил он после нескольких глубоких затяжек. – Есть там полуслепая вдова, Ариной кличут, у которой не капуста, а чистое золото! Ни одна баба так не заправляет! Живет она с внучкой Манькой. Та еще девка, я тебе говорю! Но она-то капусту и правит, а бабка лишь указания дает. Поди разберись, чейное тут золото!

Спустя час неспешной езды лес расступился. На большой поляне раскинулось Мазалово – несколько улиц вольно расставленных изб. Гирш обратил внимание, что избы стоят прямо, крытые тесом крыши очищены от снега, плетни не заваливаются вбок, а ворота во дворы плотно заперты, не зазывая в гости случайных прохожих.

«Хотя какие случайные прохожие в такой глуши? – подумал Гирш. – Сюда только по делу приезжают, да и то не по всякому».

Остановившись возле избы, из трубы которой ровным столбиком поднимался серый дым, Степан постучал кнутовищем в створку ворот. Спустя минуту заскрипела калитка, и в проеме возникла простоволосая девушка в сарафане и душегрее на лямках.

– Чего без шугая бегаешь, шальная, – добродушно заметил Степан. – Хоть бы платок накинула, простынешь.

– Не простыну, дядя Степа, – улыбнулась девушка, показывая ровные блестящие зубки. – А платок… вот попутчик твой возьмет меня замуж, тогда и накину.

Ее серые глаза задорно сверкнули, а на розовых щечках, усыпанных веснушками, от улыбки образовались ямочки. Гиршу девушка показалась очень милой.

– Попутчик мой для дела приехал, кадушку таскать, – строго заметил Степан. – Замуж тебя брать ему некогда. Мы к вам за капустой. Отворяй ворота.

Изба-пятистенок была чисто выметена и почти пуста. На долгой «бабьей» лавке у стены сидела старуха в белой домотканой рубашке и шушуне с красной оторочкой. На полу перед топящейся печкой лежала охапка дров, на столе возле окна дымился самовар, а возле него, полуприкрытый чистым полотенцем, вздымался свежевыпеченный хлеб.

– Кто пожаловал? – скрипучим голосом спросила бабка.

– Дядя Степа за капустой, – ответила девушка. – Дров подброшу и принесу.

– А с ним кто?

– Помощник. Кадку таскать, – со смехом ответила девушка и, наклонившись, начала забрасывать полешки в печку.

Получалось у нее ловко: дрова словно сами запрыгивали в руки и одним движением переправлялись в разверстый зев печи, полыхающий алым жаром.

– Чаю выпейте, гости дорогие, – произнесла бабка, поворачивая лицо к Степану. – Замерзли, поди, а самовар как раз поспел. И хлеб Манька недавно из печки достала.

– Благодарствуйте, не откажусь, – с нескрываемым удовольствием произнес Степан, скинул тулуп и уселся на лавку возле стола.

Гирш сел было рядом, но Манька, выпрямившись, с усмешкой спросила:

– А кадушку кто таскать будет, помощничек? Пойдем пособишь. Дядя Степа, вы с чаем управитесь?

– Да уж управлюсь, – хмыкнул Степан.

– Манька, смотри у меня, Манька, – заскрипела старуха. – Лучше Степана возьми.

– Пусть его леший берет, – со смехом ответила Манька. – Мне молодой помощник нужен, а не старый пень с гнилушками.

– Ишь, раскудахталась, – покачал головой Степан и занялся чаем.

Гирш взял кадушку и двинулся вслед за Манькой. Набросив на плечи тулуп Степана, та вышла в сени и внезапно остановилась. Не ожидавший этого Гирш налетел на Маньку.

– Да погоди ты лапать, – с усмешкой сказала Манька, отворяя боковую дверь. – Дай в погреб спуститься.

– Да я… – вспыхнул Гирш. – Я и не думал, я нечаянно…

– За нечаянно бьют отчаянно, – бросила Манька.

За дверью оказалась темная кладовка, свет из маленького окошка под потолком с трудом выделял из мрака глиняные горшки и туески, расставленные на полках. В дальнем конце кладовки чернел проем, Манька зажгла свечку и начала спускаться по лестнице в погреб. Гирш пошел за ней, неловко ударяя по ногам кадушкой.

Спустившись, Манька воткнула свечку в щель между досками обшивки, подошла к большой бочке в углу и сдвинула крышку. В нос ударило кислым запахом квашеной капусты.

– Жарко тут, – сказала она, сбрасывая тулуп.

– Жарко? – удивился Гирш.

– Ну, где же твоя кадушка? – низким голосом произнесла Манька.

Гирш начал поднимать кадушку, но Манька нетерпеливо вскрикнула:

– Да не эта, дурак, не эта!

Она оперлась руками на бочку с капустой и, наклонившись над ней, прошептала: