Царь, царевич, сапожник, бунтарь - Яков Шехтер

– А где девка-то? – перебил ее Степа.

– Манятка? На мельницу зерно потащила. Мука кончилась, не из чего хлеб печь.

– А когда вернется?

– Да кто же знает? Но не скоро, она совсем недавно ушла. Давай, говори, по какому делу приехал.

– Нам бы Аринушка, капустки набрать да штоф прозрачной.

– Один штоф? – уточнила Арина.

– Пока один, а там видно будет.

– У вас, у пропойц, видно, всегда одно и то же. Бери сразу два.

– Ну, давай два, – согласился Степан.

Арина отворила ворота и пошла в избу. Степан начал заводить лошадь и сани в сарай.

– Прозрела бабка? – спросил Гирш. – В прошлый раз совсем ничего не видела, у Маньки выспрашивала, кто пришел. А сейчас видит как сокол.

– У старых людей так бывает, – ответил Степан. – То придавит, то отпустит. Кадушку из саней прихвати. И сам в погреб топай, знаешь ведь, откуда грести.

В морозной полутьме пахло квашеной капустой и еще чем-то соленым. Гирш нагребал капусту, а перед глазами стояли колечки волос на Манькином затылке, в ушах дрожало ее жаркое дыхание, нарушаемое короткими сдавленными стонами. Эх, Маня, Манечка, не вовремя понесло тебя на мельницу!

Два зеленых штофа стояли на столе. Степан вытащил рогожку из котомки и аккуратно, словно грудных младенцев, запеленал бутылки.

– Чаю на дорожку откушайте, – скорее приказала, чем предложила хозяйка. – Самовар недавно поспел.

– Чаю завсегда пожалуйста, – немедленно согласился Степан. – А с ним что? Не вареную же воду хлебать?

– Пряников немножко осталось, Манька на неделе пекла.

– Пряники наши, костромские?

– Да какие же еще? В каком краю живем, то и стряпаем.

– Гриша, ты пробовал костромские пряники? – спросил Семен, усаживаясь на лавку возле стола.

– Даже не слышал никогда.

– Вот, сейчас отведаешь. Это, брат, знатная выпечка. Только в наших краях их пекут, да и то не все хозяйки.

Арина принесла четыре квадратных, облитых голубой глазурью пряника.

– Кусай осторожно, старый конь, – хмыкнула Арина, видя, как Степан ухватил самый большой из них. – Сказала же, на неделе пекли, зубы обломаешь.

– Да мне уже ломать нечего, – усмехнулся Степан, опуская пряник в чашку с дымящимся чаем.

Гирш осторожно откусил. Пряник был еще вполне мягкий, начиненный внутри медом, орехами и корицей. По вкусу он напоминал штрудель, который на праздники пекла Ента, жена реб Залмена. В Бирзуле Гирш еще не умел различать на вкус пряности, и вообще даже не знал, что именно кладут в штрудель для придания аромата. Работа в лавке колониальных товаров научила его определять не только запах и вкус специй, но их вид, а значит, и цену.

– Ну как? – спросил Степан, видя, как Гирш уписывает пряник.

– Славно, славно, – промычал сквозь набитый рот Гирш. А прожевав, добавил: – Только корица подкачала.

– Корица? – удивилась Арина. – Чем тебе, мил-человек, корица не потрафила?

– Во-первых, она из дешевых – индонезийская или китайская. Лучшая корица – цейлонская. У нее аромат крепче и тоньше. А во-вторых, старая она. Полежала изрядно. Лежалая корица чуть-чуть горчит. Не сильно, но вполне ощутимо. Поэтому надо покупать понемногу и пускать в ход, пока свежая, а не хранить годами.

– Да где ж ты, мил-человек, в нашей глуши свежую купишь?! – возмутилась Арина. – В кои-то веки с оказией из Костромы привозят. Что есть, тем и пользуемся, хоть горчит, хоть сластит.

Она сложила руки на животе и по-доброму оглядела Гирша.

– А ты молодец. Даже если врешь, то складно. Но вроде не врешь, дело говоришь. Значит – толковая башка на плечах. Не зря Манька тебя заприметила…

– Может, подождем, пока она вернется? – робко предложил Гирш.

– Да ну, этак до темноты досидеть можно, – отрезал Степан. – Времени у нас на милования не отпущено. Даст Бог, в следующий раз потешитесь.

Но следующий раз не наступил. Вернувшись на хутор лесника, Гирш обнаружил повстанцев занятыми лихорадочными приготовлениями.

– На большое дело идем, – коротко пояснил Андреич. – Ты не обязан. Можешь остаться.

– Я! Остаться?! – чуть не захлебнулся от возмущения Гирш. – Почему, с какой стати!

– Тогда доставай браунинг и чисть. Завтра пойдет в дело. Отказать не должен.

– Да я… гхм, я, честно говоря, гхм, – закашлялся Гирш.

Андреич понял его с полуслова.

– Ты хоть раз его чистил?

– Нет. Мне никто не показал как.

– Понятно. Через часик я займусь маузером Василия Ивановича. Садись рядом, почистим и твой пистолет.

Час растянулся почти до вечера. Андреич вместе с Василием без конца что-то втолковывали повстанцам. Гирш решил было послушать, но на него так зашипели, что он счел за лучшее вернуться в избу.

Ужинали вареной репой, сваренными вкрутую яйцами, хлебом и капустой. Степан торжественно водрузил на стол штоф и стаканы.

– Спрячь, – распорядился Василий. – Завтра, как с дела вернемся, отпразднуем.

Сразу после ужина Василий лег спать.

– Завтра голова должна быть свежей, – буркнул он. – И вы не засиживайтесь, встаем рано.

– Оружие направим и на боковую, – ответил Андреич.

Степан убрал посуду, смел крошки со стола и разостлал белую тряпицу.

– Давай свой браунинг, – велел Андреич, выкладывая на стол два маузера и ландриновскую коробку из-под монпансье.

В коробке оказались ершики, щеточки, жестяная баночка с ружейным маслом и еще какие-то незнакомые Гиршу мелкие инструменты.

– Солидное обзаведение, – сказал он, разглядывая, как Андреич любовно разбирает на части маузер Василия.

– От исправности сих механизмов жизнь наша зависит, – ответил Андреич. – Ну и, честно признаюсь, люблю я это занятие: разбирать, чистить, налаживать. В нормальной жизни я бы часовщиком стал, а в революции оружием занимаюсь.

– Так что завтра будет? – задал Гирш мучивший его вопрос.

Андреич положил на тряпицу деталь, которую ласково протирал, и перевел взгляд на собеседника.

– Не завтра, а послезавтра. Из Костромы через Нерехту на Ярославль и дальше, в Сибирь, пойдет поезд с каторжным вагоном. Свежие арестанты, срока недавно получили. В Костроме суд особый заседал, ну и свезли чуть не со всей России кого хотели закатать. На станции Нерехта поезд всегда останавливается, паровоз водой заправляют. Заправка обычно на боковом пути происходит, но у нас в Нерехте свой стрелочник, поэтому поезд остановится у перрона. Вот тут-то мы и нападем. Прямо с платформы, чтобы по ступням не карабкаться.

– А как же охрана? – спросил Гирш. – Поезд, поди, хорошо охраняют.

– Стража только в вагоне для каторжных. Это обыкновенный вагон четвертого класса, только с решетками на окнах. Половина вагона для охраны, половина для арестантов. Нападения снаружи никто не ждет, охраняют изнутри. Смотрят, чтобы заключенные вели себя смирно, не взбунтовались. Да как побунтуешь с кандалами на руках и ногах?

– А ты ездил в таком? – спросил Гирш.

– И не раз, – горько усмехнулся Андреич. – Кто в каторжном не