Пути небесные - Иван Сергеевич Шмелев

счастлив, что ее видит, взял покорную ее руку, поцеловал медленно, будто пил, и, продолжая удерживать, взял другую, поцеловал нежно и выразительно, как бы благодаря за что-то, подержал вместе, словно хотел согреть, и сказал, обнимая взглядом: «Но почему такие холодные… как льдышки!» Любуясь ее смущением, заглядывая в убегавшие от него глаза, он свободно ее разглядывал, сверху вниз. «Сегодня – совсем другая, девочка совсем… прелестная девочка… Что с вами?.. – переменил он тон, увидев, как Даринька отвела голову и старалась отнять у него руки, – почему плачете?.. Простите, если я… Что-нибудь случилось?..» Он поддержал ее и повел к дивану. Даринька помнила, что он успокаивал ее. Но слов не помнила.

Она сидела на «пламенном» диване. Так называл шутливо Виктор Алексеевич памятный диван, крытый пунцовым шелком, где когда-то нашел разорванную золотую цепочку Дариньки. Играя саблей, Вагаев стоял перед ней взволнованный, спрашивал, что случилось, просил извинить, что не вовремя, кажется, заехал, просил смотреть на него как на самого преданного друга. Растроганная участием, Даринька сказала, что у нее большое горе, скончалась матушка Виринея, родная самая. Матушка Виринея?.. – это в монастыре, где… стояли под воротами в метели? Да, в Страстном. И Даринька сказала, как матушка ее любила. Это ее расстроило, и она залилась слезами. Теперь никого у нее, никого… И услыхала, как Вагаев сказал с укором: «И вы можете говорить – никого!» Эти слова проникли в ее душу, и она с благодарностью взглянула – «озарила детскими глазами», – он высказал ей это.

– Редкая вела бы себя так непосредственно, – рассказывал Виктор Алексеевич. – В таком расплохе не вышли бы к гостю, извинились. Даринька не нашлась – и не совладала с собой, расплакалась. Легкодушный, избалованный женщинами, Вагаев оценил эту детскую чистоту. Слезы, озарившие глаза Дариньки, растрогали его чрезвычайно.

Он стал перед нею на колени, взял за руку, она испугалась, хотела встать. Он ее успокоил, сказал, что склонился не потому… не перед женщиной, а поклонился чему-то в ней, чего не встречал ни в одной из женщин… что поразило его в тот день, когда они встретились впервые… что влечет к ней неодолимо, чего не выразить… единственные в мире ее глаза. Он говорил горячо, но такое же говорил ей и Виктор Алексеевич. Это напомнило ей о прошлом, и она закрыла лицо руками. «Я жизнь бы за вас отдал!» – услыхала она страдающий – показалось ей – голос Багаева. Так никто еще ей не говорил. Она подняла к нему заплаканные глаза, глубокие от страдания и тени, и что-то в них уловил Вагаев. Он взял ее руку, сказав – «позволите?» – стараясь поймать убегавшие от него глаза, и умоляюще прошептал: «Словами скажите мне, что сейчас сказали глазами… я это видел!» Даринька испуганно шептала: «Я ничего не говорила… не надо так». Вагаев отошел к ландышам у окна. «Скажите прямо, вы хотите, чтобы я уехал?» Она покачала головой. «Вы не хотите…»

Если бы даже приказали ему уехать, он был бы не в силах это сделать: нельзя со стихиями бороться, нельзя. Метель остановила все дороги. Орловский поезд дошел только до Подольска, и пришлось загнать две тройки, чтобы прорваться через снега – «чтобы сегодня увидеть вас!». «Скажите, вы думали обо мне?» – спросил неожиданно Вагаев. Это смутило Дариньку. «Думали?..» – повторил он тихо. Она молчала. «Вы думали, я знаю… я это чувствовал, и вот почему я здесь». – «Не знаю… – сказала Даринька в замешательстве, – вы прислали ландыши… и я… да, думала о вас». – «Вы знаете… – загадочно произнес Вагаев. – Мы оба знаем».

Он тронул саблей еще висевшую на корзинке карточку. «Это не „из Полтавы“, как тут написано». Даринька не понимала, почему он сказал это. В Орле он получил депешу от барона: барон просил поглядеть харьковские имения. Он без всякого удовольствия поехал, это и без слов понятно. «Но случилось нечто для меня знаменательное… и вот почему я знаю, что вы думали обо мне. Да, думали?» – повторил Вагаев. «Я не знаю…» – растерянно прошептала Даринька. «Вы приказали мне вернуться!» – отчетливо произнес Вагаев. «Я?..» – изумилась Даринька – и посмотрела испуганно. «Глаза какие!.. – воскликнул он, целуя ее взглядом, и замолчал, увидя, как опять Даринька смутилась. – Простите, не буду больше, – сказал он нежно, – буду совсем спокойно».

Даринька признавалась, что «все это смущало мою душу неодолимой прелестью».

Вагаев продолжал спокойней.

Из Орла он выехал на Курск в 6 утра, почтовым. Накануне весело встретили Новый год в Дворянском собрании, его провожали на вокзал всем городом, и он совершенно забыл дать в Москву срочную депешу на Петровку – заказать ландыши, как хотел. Но можно было послать из Глазуновки, где принимают телеграммы. Глазуновку он прозевал, проспал, и вот, за какую-нибудь минуту до Понырей проснулся, словно его пронзило! – «услыхал ваш голос! Не верите… – улыбнулся Вагаев грустно, следя за ней. – Я ведь „обольститель и пустоватый малый“… от Виктора слыхали!». Даринька смутилась. «Ну, можете не верить. Продолжаю. Мне приснилось, будто я в степи, глубокий снег, ночь, метель… совсем как у монастыря тогда. Как вы слушаете!.. и – не верите?.. Но продолжаю выдумывать. Метель… и где-то, близко – вы, но вас не вижу. И жду, и жду вас».

Даринька глядела на него в испуге. Такой же был и ее сон, вчерашний, новогодний, верный. Так и она стояла в снегу, в сугробе, у церковки, ждала кого-то, а он все не приходит… потом поезд, весь занесенный снегом. «Как вы глядите!..» – восторженно сказал Вагаев, взял ее руку и поцеловал. Она не отнимала. «И вдруг слышу… милый голос зовет меня, далекий голос: „Ди-м-а!..“ – ваш голос». «Вы придумали…» – веря и не веря, вздохнула Даринька. «Клянусь вам! – сказал Вагаев, звякнул саблей. – Вами клянусь, выше – для меня нет клятвы! Тот самый голос, как тогда, в метели… помните? Этот голос проник мне в сердце, и я проснулся, в последнюю минуту… поезд стучал на стрелках, подходил к станции. Вы позвали, и я послал депешу – “возвращаюсь”. Вы звали — я явился. Не верите…»

Даринька молчала, прикрыв глаза.

«Послал, не зная, есть ли поезд, – продолжал Вагаев. – Не думая, весь в вас, весь с вами… назначил день, вы помните, – „разрешите заехать завтра?“. Вы сейчас поймете, почему я говорю про поезд. В сутки проходит только один поезд прямого сообщения, а я – назначил! А вдруг – прошел? Вы слушаете? Спрашиваю – поезд?.. Говорят – сейчас подходит. Помню, подумал: вот удача!.. Не верите… И дал сейчас же вторую телеграмму, срочно о ландышах».

«Но…