Гаухаршад - Ольга Ефимовна Иванова

и бабы, чтобы языки чесать! А ты отцу, матери не должна перечить. По всей Руси жениха завидней не сыскать. Видано ли это, на какую ввысь взойдёшь! И думать не смей, завтра – последний день смотрин. Сегодня к ночи наряд окончат, и ступай с богом и нашим благословением.

– Не желаю я замуж, матушка! – в отчаянии вскричала Соломония. – Убегу в монастырь!

– В схимницы захотела?! – Сабурова поднялась во весь рост, сурово смотрела на плачущую в ногах дочь. – Не будет на то нашего с отцом благословения! На тебя весь наш род уповает, а ты чего надумала?!

Отведя руки дочери, цеплявшиеся за её подол, боярыня закричала, притопнула ногой:

– Эй, Анисья!

Хромая ключница вынырнула из низкой двери, привычно поклонилась, перекрестилась на образа:

– Что прикажете, матушка?

– Отведи-ка красавицу нашу в спаленку, дай ей отвару твоего успокоительного да запри на ключ. – И обратилась уже к дочери: – А ты поспи до утра, охолонись, подумай, чего лучше: в нищете да нужде жизнь прожить или на перинах с великим князем спать? Ступай!

Наутро ещё полусонную после Анисьиного отвара боярскую дочь принялись наряжать. Поверх длинной рубахи из полотна с вышивкой и оторочкой надели горничную, шёлковую рубаху. На рубаху распашной шушун из красного плотного шёлка с висячими откидными рукавами. Шушун был богато расшит жемчужными узорами, золотой канителью и серебряной битью[64]. На голову водрузили жёсткий венец, обтянутый золотой парчой, обшитый поднизями и ряснами[65]. В густые длинные косы девицы вплели жемчуга. В руки подали расшитую ширинку, на которую искусная игла мастерицы нанесла имя невесты. С плачем повели Соломонию к возку, где по приказу боярыни Сабуровой раскидали меха соболей да куниц. Усадили девицу на богатое меховое покрывало, закрыли лицо от завистливых, чёрных взоров белым покрывалом, и поплыл возок к великокняжеским хоромам, зазвенев бубенцами на изогнутых дугах горячих жеребцов.

Василий от смотрин устал. Поначалу он присматривался к девицам со всем вниманием. Матушка наставляла его, что должен он просмотреть всех, отметить понравившихся, а лишь затем выбрать из тех, кто приглянулся по первому разу. Девицы мелькали перед его равнодушным взором – высокие и маленькие, худощавые и в теле, светлые и черноволосые, как смоль. Василий запутался в их именах, в звучных фамилиях или вовсе не известных ему ранее. В этот последний день на девиц почти не смотрел, думал лениво о том, когда всё закончится, отправится на соколиную охоту. А в залу ввели ещё с десяток девушек. Великий князь Иван подтолкнул наследника локтем:

– Примечай, среди этих есть девица из рода Мстиславских.

Красавица, на какую указал отец, Василию не приглянулась, хоть и потупила глаза, а взгляд из-под ресниц сверкает предерзкий. В своём дому ему управлять, а не жёнке сварливой. Примется напевать на уши о многочисленных родичах своих, требовать им чинов и поместий. Княжич вскинул подбородок упрямо, прошёлся взглядом по всему ряду и остановился невольно на ярком наряде. У многих девиц лишь горничные рубахи были красного цвета, а эта вся горит огнём, и жемчуга на пышном наряде отливают особо ярко. Он спустился по ступеням с маистата[66], девушка в красном шушуне глаз на него не подняла, но Василий отметил и нежность кожи, и приятные черты. Княжич потянул ширинку из белых пальцев.

– Дай, имя взгляну, девица, – шепнул ласково.

Она медленно вскинула глаза, да и сгубила Василия взглядом синим, глубоким. Мужчина едва оторвался от влажных, девичьих глаз, всмотрелся в расшитую ширинку, прочёл имя: «Соломония Сабурова». Ширинку назад не отдал, понёс к отцу, вложил в его руки:

– Вот моя невеста, великий князь!..

Хоть и прочил Иван III в жёны сыну иных девиц, но спорить не стал. Красавицу из рода Сабуровых в тот же день объявили великокняжеской невестой, и московский двор принялся готовиться к свадьбе, которая со всей пышностью прошла в начале осени. А к концу года отошла в мир иной великая княгиня Софья Фоминишна и свет Палеологов померк в княжеских палатах. Князь Иван до того державшийся бодро и не выпускавший из своих цепких рук бразды правления, в одночасье одряхлел. С потерей жены ушла его воля к жизни, и великий князь всё чаще оставлял Москву на сына своего, отбывал на долгие моления в монастырь. Враги государства воспрянули духом. Великий княжич Василий не владел и половиной государственного ума своего отца, а значит, для многих настало время скинуть с себя тяжёлое ярмо власти московитов.

Глава 6

Ослабление Москвы не давало спокойно спать казанскому хану. Остались позади месяцы напряжённой, тайной борьбы с врагом властным и опасным. Подобно терпеливому охотнику, расставившему свою западню, выжидал он падения великого эмира Кель-Ахмеда Ширинского. И невозможное свершилось. Улу-карачи Кель-Ахмед, чей род спорил в величии и могуществе с ханским родом, чьё стремя власти сверкало камнями величины большей, чем стремена власти повелителя, пал жертвою хитроумной, тонко сыгранной интриги. Вдовствующая ханбика, великолепными способностями которой мысленно восхищался Мухаммад-Эмин, ныне предавалась притворной печали в роскошном имении на берегу Итиля. Имение это досталось ей от бесчисленных богатств, какими владел покойный эмир Кель-Ахмед. Ханбика, как и обещала высокородному брату, удалилась от всех дел и от столицы, чтобы избежать подозрительных слухов и неизбежного второго замужества. На все вопросы вельмож, которые подумывали по истечении необходимого срока посвататься к ханской дочери, повелитель с печалью отвечал:

– Женское сердце не приемлет предательства Кель-Ахмеда. Моя сестра, как и прежде, любит покойного супруга и желает хранить верность ему до скончания дней, отпущенных ей Аллахом.

Удручённые вельможи кивали головами, вздыхали, но уже не смели предлагать великому хану соединить узами нового брака его сестру с кем-либо из них.

Пост улу-карачи Казанской Земли традиционно занял старший сын Кель-Ахмеда – Шах-Юсуп. Молодой хан не опасался нового главы правительства. Эмир Шах-Юсуп не мог достичь и половины славы и власти своего знаменитого отца. С казнью Кель-Ахмеда закончилась целая эпоха непререкаемого первенства могущественных Ширинов. Представители других родов отважно вскидывали головы, глядели на Ширинов, как коршуны, готовые накинуться, чтобы отнять лакомую добычу.

А новый улу-карачи был по-своему знаменит. Славился этот грузный, неповоротливый вельможа непомерным аппетитом и излишней любовью ко всем порокам, осуждаемым благочестивыми мусульманами, среди них и таким, как пьянство и разврат. Но в делах государственных сей знатный муж был робок, и на высоком диване повелитель едва слышал его голос. «Русская» партия, издавна возглавляемая главой правительства, нашла в лице Шах-Юсупа предводителя слабого и неуверенного. Эмир уподоблялся новорождённому телёнку, – сделает шаг к вымени матери, да и отскочит прочь. Алпауты, приверженные московскому