Пути небесные - Иван Сергеевич Шмелев

После гона на рысаке Даринька чувствовала себя разбитой, Любаша сияла с нее шубку и сапожки, устроила у пылавшего камина и заставила выпить чаю с ромом. Было уютно, просто, – Дариньке у цыган нравилось. Любаша гладила ее руку, засматривала в глаза, ластилась: «Шепни, кралечка, нашла по сердцу?»

Комната была большая, с хрустальной люстрой. В высокие окна, до пола, виднелись занесенные снегом ели. Похоже было на барский старинный зал с колоннами в глубине и хорами, но все было ветхое и сбродное: ободранные кресла, скамейки, табуретки, даже ящики. Узорный паркетный пол был захожен до липкости, а у камина прожжен до дырьев; в обуглившейся большой дыре, набитой снегом, торчали смоленые бутылки. Приносили на ногах и тут же оттопывали снег, швыряли окурки и плевали. Цыгане кланялись, прикладывая к сердцу руку, сверкали глазами и зубами. Цыганки льнули и восхищались льстиво, болтали между собой по-своему. Скоро пришел Вагаев, почтительно склонился и заявил, что хотел доставить удовольствие пообедать в цыганской обстановке, – не скучно ей? Даринька сказала, что очень нравится: как в деревне. Вагаев хлопнул в ладоши и велел подавать обед. «Это наш старый загородный домик, заброшенный… я его отдал моим друзьям – цыганам, а они, посмотрите, как все отделали! – ткнул он ногой к дыре. – Зато встречают, мошенники, по-царски!» Старый цыган, куривший на корточках у огня, сказал: «Мы тебя не за дом встречаем, а за сердце… песнями молимся, счастье бы тебе выдалось». Оглядел Дариньку и почмокал: «Король-барышня… за таким молодчиком каждая девка побежит!» И все загакали. Вагаев взглянул на Дариньку – правда ли? Она отвела ресницы. «А вот и не побежит…» – мимо сказал Вагаев.

Обедали за круглым столом, ели и пили жадно. Кушанья были домашние: лапша куриная, горячая свинина с ледяными огурцами, гусь с капустой, сладкие пироги. Цыганки потчевали вишневой наливкой – хоть пригубьте! Вагаев потягивал шампанское, курил. Захлопали пробки, затренькали гитары. Вагаев подал Дариньке бокал. «За здоровье прелестной королевы!» Запели «чарочку». Цыганки льнули, обнимали за талию, заискивали в глаза – «Ой, писаная-хорошая-глазастая!..».

Стол убрали, и пошло веселье – пляски, песни. Песни томили, горячили. Пел молодой цыган с усталыми глазами; ему подпевали вздохом – томили сердце. Любаша спела «любимую» – «Скаж-жи… зачэм тэбя я встрэтил…». Так спела, что старый цыган ругнулся: «У, зелень злая… сердце с тебя горит!» Вагаев глядел на Дариньку. Она чувствовала его – и не смотрела. Потом плясали. Плясала зеленая Любаша и молодой с усталыми глазами. Цыган ловил ее, а она не давалась, извивалась, – и вдруг далась. «У, зелень злая», – хрипнул старик и сплюнул. От танца стало неспокойно. Пили шампанское. Вагаев все упрашивал: ну еще, один глоточек! Из камина выпало полено и мерцало. Голова у Дариньки кружилась, в глазах мерцало. Вагаев затревожился, уж не угар ли. Цыгане говорили: «Мы все в угаре, не учуешь». Открыли двери на террасу и форточки.

Вагаев провел Дариньку в синюю гостиную и усадил за стол.

«Вот теперь синие у вас глаза, – говорил он, любуясь, – вы всегда другая. Посмотрите, вот еще синие глаза, еще красавица… это моя бабка! – показал он на портрет молодой женщины в черных локонах, с обнаженными плечами. – Глаз только мне не подарила». Даринька взглянула в его глаза, хотела сказать: «Зачем вам?» – и сказала: «Красавица… – платья какие были». «Но что бы о вас сказали!» – поглядел Вагаев и взял осторожно ее руку. Она не отнимала ее. Он целовал ей руки, глядел в глаза, но они уклонялись, не давались. «Неужели последний раз вас вижу?!» – сказал он горько. Она, не думая, спросила: «Почему – последний?» «Вы хотите чтобы не последний? Чтобы я остался?!» – сказал он тихо. Она кивнула. Горячие, сухие ее губы приоткрылись, «как бы в жару», – об этом он сказал ей после, – и он поцеловал ее.

Даринька быстро отстранилась и закрыла лицо руками. – «Не надо… не надо так!.. – шептала она в испуге, – и открылась: в глазах ее блестели слезы. – Вы меня завезли сюда… и так… со мной!..» Она смотрела на него с укором, с болью, – об этом он ей напоминал в письмах. Он сказал смущенно: «У меня не было и мысли вас оскорбить! Я не совладал с собой, простите».

В зале бренчали на гитаре, топотали. Даринька попросилась сейчас же ехать. Вагаев крикнул, чтобы запрягали. Прибежала Любаша, обтянулась зеленой шалью, словно ей было холодно, и смеялась, блестя глазами: «Что рано, ай не терпится?» Прильнула к Дариньке и пошептала: «Счастливая-любимая… первая у него такая, знаю!» «Не такая, как мы с тобой!» – сказал Вагаев. Цыганка вдумчиво оглядела Дариньку. «Не такая… – мотнула она сережками. – Неуж так и поедешь, без укутки, в пургу лихую?! Стой-погоди…» Любаша взяла с залавка вязаный платок, оренбургский, легкий, что греет теплей лисицы, вкладывается на спор в яичко и легко продевается в колечко. «Укутаю тебя, куколку… бескровная ты, замерзнешь». И, не слушая отговорок, повязала Дариньку с шапочкой, перехватила крестом под грудью и завязала сзади. «А теперь хоть в снегу ночуйте!» «Иди, зелень злая, поцелую», – сказал Вагаев. «Неуж поцелуешь?» – сказала усмешливо цыганка, подошла к нему пятясь, перегнулась и ждала, запрокинув голову. Вагаев взял ее за мотавшиеся сережки и поцеловал в голову.

«Что больно высоко целуешь… бывало, умел пониже!» – сказала усмешливо Любаша.

«Был пониже», – сказал Вагаев.

Опять поднялась метель, сыпало и хлестало в окна. Старый цыган сказал ворчливо: «Пьяные, некому понять, что барышню потеплей бы надо…» – и потянул с дивана медвежью шкуру. Провожали гитарами и песней. Старик укутал ноги Дариньке: «Вместе-то и потеплей вам будет… гу-ляй!..» Цыгане ударили в гитары: «Как по улице метелица ме-тет!..»

Любаша крикнула: «Ленточкой дай свяжу, постойте!» Даринька чувствовала себя стеснительно: нажимала ее нога Вагаева. Он понял, отодвинул ногу и попросил взять его под руку: «Удобно? Ближе ко мне, саночки узкие». Цыгане грянули лихую:

Ходит ветер у ворот,

У ворот красотку ждет…

Не дождешься, ветер мой,

Ты красотки молодой!..

Выехали незнакомой просекой. Рысак шел ровно. Вагаев его посдерживал. Падали сумерки в метели. Вагаев говорил о Петербурге: чудесно будет, когда она приедет… – и перестал говорить о Петербурге: должно быть, вспомнил, что все переменилось и ее не будет в Петербурге. Она услыхала ногу его и отодвинулась. Он спросил, не холодно ли ногам. Нет, нисколько. Он продолжал: как ужасно, что должен ехать, без нее для него нет