Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

погибают. Девки, бабы немощные тоже быстро уходят в могилы. Мокридушка не упала! А ведь ее выкинули из дому в пятнадцать лет. Хевронья застала дочку с Васькой Гулевым в бане. Завопила мать, прибежал отец, соседи. Тихон огрел блудника-совратителя дрыном по спине. А дщери даже одеться не позволил, полосовал вожжами. И матушка шабалой железной колотила, пока не обломилась ручка. Избили они доченьку до полусмерти и выбросили за ворота. Хорошо, что приняла страдалицу тетка. Но у больной и одинокой тетки в пустых ларях – мыши, за столом – голодно и молчаливо по-тяжкому. Вот и приходится обихаживать избы у Егория-пушкаря, Хорунжего, Охрима и других бобылей. Приятственнее всех бывать у Хорунжего, хотя он мало платит. Раньше у него убирала Грунька – задарма. Но теперича он не пущает к себе девку.

– А меня сразу в постелю принял! Значится, я получше и пособлазнительнее Груньки! Велика, должно быть, моейная неотразительность. И Егорий-пушкарь соблазнился, когдась я подол задрала повыше нарошнучи! – улыбалась блаженно Мокридушка, закрывая глаза, подставляя угреватое и сальное лицо печному жару.

– Ты еще не ушла? – выглянул сверху из-за печной трубы Охрим.

Он там лежал на печке, письмо какое-то сочинял, мурлыкал. Ожил старик, а вот спать не приглашает… Какой острогой его зацепить?

– Не ушла, охлынуть надобно. А на дворе снег и слякоть. Хороший хозяин собаку не выгонит в такую погоду.

– У меня ж места нет, Мокриша. Полати забиты старьем.

– Я бы с тобой на печку легла.

– Печка тебя не выдюжит, развалится.

– Можнучи на пол бросить тулуп.

– Иди домой, Мокриша.

– Ладно, вытащу варево и пойду.

– Спасибо! Спасибо!

– Из спасибо шушун не сошьешь.

– Я тебе мало заплатил?

– Не богато.

– Сколько еще надобно?

– Два золотых.

– Возьми сама из кованого сундука.

– Я честная, больше правды не изыму.

– Что нового в станице, Мокриша?

– Церкву поставили, она пела колоколом дивно…

– Слыхал.

– На исповеди я призналась отцу Лаврентию, что блудничала с Васькой Гулевым, с Егорием-пушкарем и с Хорунжим.

– Ну и дура! Бога-то нет!

– А у меня на душе легче. И отец Лаврентий пригласил меня убирать избу…

– А селитроварню новую Устин Усатый поставил?

– Задымил трубой. Но на стене кто-то кажную ночь пишет углем: «Меркульев, отдай миру утайную казну!» Атаман свирепеет, а не могет поймать писца. А что, Охрим, есть такая утайная казна?

– Нет, Мокриша.

– А говорят, есть: двенадцать бочек золотых, двадцать серебра и кувшин золотой с адамантами, смарагдами…

– Это бабушкины сказки.

– Бают, что вы увезли казну на лодках и закопали где-то под Магнит-горой.

– Кто бает?

– Зоида Грибова…

– Она ж в бегах…

– Ни! Зойку поймали – в подполе у сорокинской тетки.

– Казнили?

– Ни! Помиловали. Отец Лаврентий за нее просил.

– Будет жить проклятой. К ней же никто не подойдет в станице.

– Ошибаешься, Охрим. Сидят у нее ночами напролет Гунайка Сударев, Иудушка Мирончиков, Вошка Белоносов и Митяй Обжора…

– Це не казаки!

– Ты пошто, Охрим, не привечаешь Зоиду? Она ить твою веру проповедует: мол, все должно быть общим у казаков – и земля, и табуны, и жены, и куры…

– Я не хочу говорить с тобой об этом, Мокриша. Иди домой. А бочки какие-то и кувшин золотой я сам видел в подполе у Меркульева. Но то личный атаманов схорон, а не войсковая казна. Ты токмо не говори никому, Мокриша. Лихих людишек много.

– Буду молчать, как могила!

Мокрида сунула ноги в сапоги, надернула шушун, заторопилась.

– Прощевай, Охримушка!

И побежала она прямиком через снежную и слякотную ночь не к тетке, а на окраину, к избе Зоиды Поганкиной. Охрим понял это по лаю собак. Болтовня о схороне утайной казны возле Магнит-горы его не очень беспокоила. Это у них предположения. Найти золото невозможно. Надобно точно знать место, где оно укрыто.

Охрим изорвал только что законченное письмо, поправил фитиль светильника, снова обмакнул гусиное перо в чернила: «Здравствуй, Сеня! Третий раз пишу тебе и рву на клочья послания свои суетные. Неделю я провалялся в жару и бреду после морского похода. Винюсь, что не ответил сразу на твой папирус. Ты сообщаешь, что князь Голицын обвиняет меня в краже мыслей. Клянусь тебе: я никогда не видел и не читал “Город солнца” Томмазо Кампанеллы. Я никогда не встречался и не разговаривал с Джованни Доменико, хотя бывал в Италии. Ехидство князя зряшно. И как я мог прочитать сию книгу, если она написана в 1602 году, да еще и в тюрьме. Надзирателем я там не служил. Из твоего изложения я понял, Сеня, что Доменико, то бишь Кампанелла, предлагает в правители ученых монахов, попов. А я в бога не верю. Отказался я и от мысли иметь общих жен. Это противно натуре человека, животно, гнусно и низко. Стыдно, что я такое проповедовал. Человек живет семьей. Семья – постоянством. А земля, реки, табуны и урожай должны быть общими. Республикия с выборной властью, равенством – высшее достижение общества. У нас некие Телегины и Коровины давно предлагают разделить земли на поместья. Но если бы мы так сделали, не стало бы казачества. Зародились бы мироеды и рабы. Голутва на Яике, как и на Дону, гнет спины на домовитых казаков. Жиреют крепкие хозяева не токмо своим трудом, но и потением покручников! Потому и надобно, по-моему, запретить золото и богатство.

Сеня, ты пишешь, что “Город солнца” обуквен печатно в 1623 году… Вышли мне одну книжицу, не жалей дукатов. И достань обязательно для Меркульева “Повесть о прихождении литовского короля Стефана Батория на великий и славный град Псков”. Он не читал сию летопись. Она написана изографом псковским Василием в 1582 году. У князя Голицына два списка повести в библиотекии. Меркульев носится здесь, восхваляя участие баб в бою за речной брод. А псковские жены тогда “в мужскую крепость облеклись”, брали штурмом башни, захваченные литовцами. Из ручниц бабы стреляли, с пиками и саблями шли яростно в битву. И так – всем городом! И победили они страшное, тысячепушечное войско литовское. А у Меркульева сто баб из пищалей по безоружным ордынцам стреляли… Атамана, однако, сие почему-то потрясло. Не знает Меркульев Руси! Посему вышли ему обязательно повесть о защите Пскова. Дабы он не молился на своих баб.

В казаки не рвись особо, Сеня! Свобода на Яике зашаталась. Ведь главное казацкое сокровище – это республикия. А Меркульев норовит устроить с царем и патриархом торг, присоединиться к Московии. Казацкий круг его, пожалуй, поддержит. Эх, казаки, казаки! Готовы они продать свою великую и независимую республикию за сытость, спокойствие и благополучие. Но если Яик присоединится к Московии, я уйду искать вольную землю Беловодье. А то подамся к запорожцам, там дружок мой – атаман Тарас Трясила войско собирает для битвы с поляками. Передай, Сеня, низкий поклон келарю Авраамию Палицыну, если он жив. Да не позабудь сказать князю Голицыну, что я никогда не читал “Город солнца” у Кампанеллы… Обнимаю! Твой дед Охрим».

Цветь двадцать седьмая

Богудай Телегин бросал хворост под казан с ухой из пробной проруби, кутался в тулуп. Он