Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

Византийский церковник, высокий, плотный, в тёмном облачении, вошёл в гридницу в сопровождении Руяра и учтиво поклонился князю. Ни тени страха не отразилось на его суровом лике, только небольшая растерянность сквозила в тёмных глубоких очах.

Князь-волхв явственно ощутил, как вместе с византийским священником под своды терема вошла тень чужой силы. Ноздри уловили сладковатый аромат кипариса, смешанного с прогорклым елеем. И отчего-то он ясно узрел перед собой человека в светлой длиннополой одежде, с каким-то золочёным амулетом в виде ящичка на груди, курчавого, с пронзительными карими очами, сидящего над раскрытым фолиантом, а потом мерно ходящего туда и сюда меж полок с книгами и свитками разных видов. Видение исчезло, и перед князем опять был священнослужитель в тёмном.

– Кликни толмача, – молвил Ольг начальнику охороны.

– Не беспокойся, князь, – подал голос вошедший, – я сам из сербов, и славянская речь мне родная.

– Добре, коль так, – уже с интересом глядя на митрополита, молвил Ольг. – Тогда реки, с чем пришёл, аль обидел тебя кто?

– Не обо мне речь, княже, не обо мне, – неспешно, с расстановкой молвил Сирин, исподволь оглянувшись.

– Садись! – тут же поймал его мысль Ольг, кивнув на лаву напротив себя.

– Благодарю. – Митрополит опустил на лаву своё крепкое тело и тут же заговорил уверенно и веско. – Князь Аскольд, упокой, Господи, его душу, – перекрестился священнослужитель, – заключил с императором Василием договор, скреплённый клятвой. Империю и Русь теперь связывают торговые и многие другие отношения, от которых зависит благополучие людей, как в Киеве, так и в Константинополе. – Священник умолк на несколько мгновений, то ли давая собеседнику время уразуметь его слова, то ли просто по привычке растолковывать свои мысли, как Священное Писание. – Все мы ходим под Богом, – вздохнул он, – меняются наши императоры, меняются ваши князья. Однако каждый правитель должен поддерживать устоявшийся порядок и создавать добрые условия как торговым людям, которые обеспечивают достаток казны каждого государства, так и пастырям, пекущимся о душах людей, неся им добро и просвещение.

– Погоди, митрополит, ваших византийских купцов, по-моему, никто не обижает, о чём речь-то, да и при чём твоя церковная ипостась к торгу, не разумею?

– Как же не обижает? – возмутился митрополит. – Люд киевский окружил Греческий двор, у многих в руках палки и вилы, грозятся ворота разбить. Волей божьей прошу тебя не допустить кровопролития, князь! Эти люди разогнали наших священников, отца Серафимия и вовсе с колокольни сбросили, и он разбился насмерть, а теперь требуют меня с епископами выдать, чтоб перевешать нас на дубах! – строго, как на проповеди, молвил Михаил.

– Ты верно заметил, сбросили его люди киевские, а не мои дружинники, кои о твоём Серафимии и слухом не слыхивали. Ваша вина в том, что вы сами киян против себя озлобили, – сурово оборвал его князь.

И митрополит, будучи опытным в общении с разным людом – от простых воинов и огнищан до князей и патриархов, – почуял в сих словах решимость и силу и несколько умерил свой напор, сжавшись внутренне, хотя внешне остался почти так же спокоен.

– Возможно, в деяниях князя Аскольда была излишняя поспешность в стремлении просветить свой народ, но это его провина, а не пастырей Христовых, за то он пред Всевышним ответ держать будет, но я о другом. Я хотел сказать, что многие люди на Руси чистосердечно окрестились и приняли истинную веру Христову. Да и те, которые в Киев приезжают – торговцы, охоронцы, их помощники, – все они нуждаются в слове пастырей своих и должны иметь место для молитв. Потому прошу твоего позволения, князь Киевский, дать возможность нашим купцам торг вести как прежде, а священникам нести службу свою перед паствой и Богом Всевышним. А наша церковь разрушена…

Ольг, продолжая глядеть на Сирина пристальным взором, отвечал:

– Ко всяким богам на Руси исстари уважение воспитано, потому в Киеве и в любом граде русском всяк народ без помех свою веру и обычаи справлять волен. Однако чтоб силой в свою веру обращать? Такого никогда на Руси не бывало, а вы, византийцы, сей закон преступили, и нечего свою вину на мёртвого Скальда перекладывать! Вот оттого вашу храмину-то по брёвнышкам и раскатали! – ещё более сурово отвечал князь.

– Но ведь ваши купцы и прочие люди торговые в чужих краях, в том же граде Константина, пребывают в силу ремесла своего… Они ведь тоже своим богам молятся, и никто им в том не препятствует…

– Вот с того бы и начинал, Михаил, – уже менее грозно молвил Ольг. – Коли вы нашим людям в Царьграде позволите капище поставить, так и мы в Киеве решим с вашей церковью, а по-другому не бывать! – решительно заключил князь.

На следующий день митрополит Сирин был разбужен молчаливым монахом-прислужником необычно рано. Владыка имел привычку допоздна читать священные книги, потом записывать наставления епископам своей новой митрополии и те вопросы, которые требовали участия в их решении самого князя россов Аскольда. Оттого пробуждался поздно, когда солнце уже вовсю сияло над деревянным градом.

Однако сегодня было особое утро, туманное и тяжёлое. Сегодня он, глава Киевской митрополии Константинопольской Христовой церкви, вместе со своими епископами, монахами, священниками, дьяконами, певчими и почти всей обслугой покидал град, с которого так удачно началось наступление Святой Церкви, а значит, и Ромейской Империи, на непокорных россов. Всё шло по слову Святейшего патриарха Фотия, которого Сирин уважал не только как главу церкви, но и учителя, обладавшего многими знаниями и некой необъяснимой внутренней силой. Его мудрый план, приведенный в действие ещё при пленении сокрушённых бурей россов, дал свои великолепные плоды… И вдруг этот дьявольский колдун, явившийся с севера, разом порушил все многолетние усилия Святой Церкви! Теперь вместо широкого наступления – унизительный отход. Нет больше митрополии! С великим трудом удалось договориться с новым князем о том, чтобы оставить в самом Киеве одного из шести епископов, двух священников и нескольких дьячков для обслуживания купцов-христиан и тех немногих из местных, кто пожелал остаться в новой вере после водворения на престоле этого беловолосого колдуна. Но даже это – в обмен на такую же возможность для россов-язычников, ведущих торг в Константинополе, где у них был свой Русский двор близ монастыря Святого Маманта, поставить кумиры и поклоняться им…

Митрополит протянул для умывания руки над серебряным тазом, и монах полил в них из восточного кувшина. Затем помог облачиться в походную одежду. Вода помогла снять полусонное состояние, но полная бодрость не наступила. Хотя последние дни не было привычного труда, больше тяготили переживания из-за вторжения разгневанных киян в Греческий