Мария, королева Франции - Виктория Холт

Кардинал де Бри совершал обряд помазания, и она стояла недвижно, как изваяние, пока священное масло лилось ей на голову. Теперь ей в правую руку вложили скипетр, в левую — жезл правосудия, а на палец надели кольцо. Де Бри воздел над ее головой супружескую корону; она казалась слишком массивной для ее хрупкости, и Людовик понадеялся, что от нее не разболится голова.

Церемония коронации подходила к концу, и она двинулась к трону, стоявшему слева от главного алтаря. Дофин должен был подвести ее к нему; и она в своем великолепии, он в своем изяществе — глядя на них, всякий, без сомнения, подумал бы, какая они подходящая пара.

Бедный Франциск! Бедная Мария! Судьба так легко могла бы отдать их друг другу. «Умри я несколько месяцев назад, — размышлял Людовик, — все равно возникла бы нужда в английском браке. Если бы моя бедная Клод не вышла за Франциска, и он был бы свободен…»

Но все было не так. Жизнь не складывалась так гладко. И теперь эта прекрасная юная девушка была его женой, а бедная, нескладная Клод досталась Франциску.

Людовик пожал плечами. В старости понимаешь, что любая слава, любая скорбь со временем проходит. Со временем, да. Ибо время — вечный победитель.

Запели мессу, и Франциск встал за троном, чтобы поддерживать тяжелую корону над головой королевы, облегчая ее бремя.

А после, под звуки труб, процессия в сопровождении первых вельмож и дам Франции покинула собор.

В королевских покоях Людовик обнял свою королеву.

— Теперь вы истинная королева Франции, дорогая моя, — сказал он. — И мне доставило огромное удовольствие присутствовать на вашей коронации.

— Это была впечатляющая церемония, и, надеюсь, я сделала все, что от меня ожидалось.

— Вы держались с совершенным самообладанием, как и всегда.

На мгновение ее тронула его гордость, и ей стало стыдно за то, сколько раз она желала ему смерти. Она по-прежнему желала этого, но ей было жаль, что так должно быть. В этот миг ей захотелось броситься перед ним на колени и умолять понять причину ее желаний. Ей хотелось объяснить: «Дело не в вас лично, Людовик, ведь вы не показали мне ничего, кроме добра. Просто меня принудили к браку, когда я люблю другого, и я не могу жить без надежды однажды обрести свободу».

Она знала, что он проницателен, и часто задавалась вопросом, не понимает ли он больше, чем показывает. Заметил ли он перемену в ней после прибытия английской делегации? Другие заметили — Маргарита, например. Маргарита была умна, но, как и у большинства людей, у нее было слепое пятно, и касалось оно ее брата. Она думала, что любая женщина должна быть влюблена в него и готова последовать за ним, лишь только он поманит. А он, безусловно, манил Марию.

Жизнь была слишком сложна, а ее желания — просты. Она знала, чего хочет — мало кто это знает, — а когда знаешь так определенно, можно проложить к цели прямой путь. Она была уверена в этом так же, как в том, что жива: однажды она выйдет замуж за Чарльза, потому что Людовик рано или поздно умрет, а когда это случится, у нее будет разрешение брата выйти замуж, за кого ей будет угодно. Именно это знание и помогало ей пережить эти дни.

Ей хотелось бы объяснить все это доброму, усталому старику, но, конечно, это было невозможно. Людовик был терпим и снисходителен, но не до такой степени, чтобы принять подобное положение вещей.

Когда они удалились в спальню, она сказала:

— Я так устала сегодня.

— Дорогая моя, — ответил он, поглаживая ее длинные золотые локоны, — для вас это был изнурительный день.

Она легла и закрыла глаза, притворившись спящей. Он наклонился, нежно поцеловал ее в лоб и лег рядом.

Возможно, он испытал облегчение, ибо тоже очень устал. Он уснул почти мгновенно. Она — нет. Она лежала, дыша как можно тише, пытаясь мысленно перенестись в будущее и напоминая себе, что каждый прошедший час приближает ее к заветному желанию.

А утром Людовик уехал в Париж. Он хотел быть там, чтобы встретить ее, когда она совершит свой торжественный въезд в его столицу.

Грандиозная процессия двигалась к Парижу. Ее возглавлял отряд швейцарских лучников, герольды Франции и Англии и пэры Франции. За ними следовали сами вельможи во главе с принцами крови, и каждый, казалось, старался превзойти всех остальных великолепием своего выезда.

Сама Мария ехала в паланкине. Она была одета в парчу, на голове ее сияла корона, а волосы, распущенные по плечам, делали ее похожей на королеву фей. Рядом с паланкином на великолепном коне, сам сверкая драгоценностями, ехал дофин.

Он легко болтал с ней, но за его словами сквозила неутоленная страсть. Он говорил ей, что ни одна королева, ни одна женщина в мире не сравнится с ней, а она благосклонно слушала, все время гадая, увидит ли она Чарльза на пиру и сможет ли устроить так, чтобы он сидел рядом.

— С тех пор как вы приехали во Францию, вы стали еще прекраснее, — сказал он. — Я спрашиваю себя, отчего бы это.

Она рассеянно улыбнулась, и он продолжил:

— Думаю, я знаю. Вы стали счастливее во Франции, чем были по приезде.

— Возможно, и так.

— И это благодаря кому-то из нас… или одному из нас?

Она улыбнулась толпе, выкрикивавшей ей приветствия.

— Когда мы будем в Париже, — продолжал Франциск, — нам будет легче встречаться.

— В Париже? — лениво повторила она.

— Вот увидите.

— Посмотрим, — повторила она, и дофин остался доволен.

Они достигли ворот Сен-Дени, над которыми была устроена живая картина, и остановились, чтобы полюбоваться ею. Она изображала корабль с матросами, которые пели приветствие прекрасной королеве.

Это была первая из живых картин и так называемых мистерий; они были устроены в нескольких местах города, и у каждой из них кавалькада должна была останавливаться, пока королеве пели хвалу. Таким образом, путь до Нотр-Дама прерывался множеством остановок, и когда они достигли собора, где Марию встретили и где она отстояла службу в свою честь, она начала чувствовать усталость, потому что было уже почти шесть часов. Но долгий день еще далеко не закончился. Ей предстояло ужинать во дворце Сите,