Пепел и кровь - Вадим Николаевич Поситко

– Я знаю об этом, дружище. – Флакк обернулся к лодке, где сидел Митридат, невозмутимый, как Меотийское озеро, и в то же время отрешенный от всего происходящего вокруг; он словно ушел в себя, ушел настолько глубоко, как только может человеческое сознание. Марк поймал себя на мысли, что гадает, о чем думает в эту минуту бывший владыка Боспора, но вслух произнес: – Не стоит давать почву для обсуждений местным языкам, нас ждет корабль. И долгое плавание.

– Что верно, то верно, – кивнул Кезон и первым забрался во вторую лодку.

Флакк последовал за ним, а Квинт сел в лодку с плененным царем. Солдаты налегли на весла, и суденышки понеслись к небольшой флотилии римских кораблей, стоявших на якорях у выхода из залива. На септиреме Марка, завидев их, оживились матросы, с борта сбросили канатные лестницы. И когда команды обеих лодок поднялись на палубу, паруса судна уже рвались вперед.

– Ветер попутный, – доложил Флакку капитан, поглядывая на зовущую изумрудную гладь озера.

– Тогда отплываем немедленно, – распорядился Марк и бросил Квинту: – Отведи пленника в его каюту, я навещу его позже.

Офицер бросился исполнять приказ, а он пригласил Кезона к себе. На этом корабле им предстояло провести вместе много дней, но главный вопрос, который тревожил его, Марк хотел обсудить незамедлительно. От того, как поведет себя в дальнейшем Кезон, зависела не только его, но в большей степени жизнь Туллии.

– Я вот о чем хотел поговорить с тобой, – начал он, когда они устроились с чашами вина за небольшим столиком в его каюте. – Я намереваюсь забрать Туллию в Италию. У моей матери есть небольшое имение под Гераклеей, где мы поселимся после того, как станем мужем и женой. Это далеко от Рима, от императора и его ищеек. Тихое, красивое место.

– Что ж, от чистого сердца желаю вам счастья, – заявил Кезон, отпивая из чаши.

– Ты, наверное, не до конца понял меня, – вздохнул Флакк. – Я хочу быть уверенным, что ни Клавдий, ни Нарцисс и никто из их людей никогда и ни при каких обстоятельствах не услышал больше о Туллии.

– Да понял я все, дорогой мой Флакк. – Кезон сделал большой глоток, поставил на стол чашу и придвинулся к Марку ближе. – От меня о вас с Туллией не узнает ни одна живая душа. В этом можешь не сомневаться. А об остальных – родственниках, друзьях родственников, соседях – тебе придется позаботиться самому.

– Об этом я пока не думал, – растерялся Марк, заглядывая в чашу, как будто в ее содержимом скрывался ответ.

– О том, где спрятаться от глаз и ушей Нарцисса, ты подумал. Заручиться молчанием с моей стороны тоже подумал. А о десятках ртов, что могут разнести о вас по всей империи, не подумал!

– Да, не подумал! Мои мысли были сосредоточены только на тебе.

– И только потому, что я служу Нарциссу?

– Именно поэтому, – неохотно признался Флакк, отводя в сторону глаза. – Прости, Кезон, это было невежливо с моей стороны.

– Прекрати извиняться. В последнее время я сам себя ненавижу за эту службу. – Кезон умолк, и Марк отметил, как глубоко обозначились складки на его челе, как потускнел взгляд. – Признаться, я подумываю бросить прежнюю жизнь, – вновь заговорил он, – и перебраться сюда, на Боспор. Лисандр давно предлагает мне место управляющего его усадьбой под Гермонассой. – Голос его был настолько тихим, что Флакку пришлось вслушиваться. – Доставлю в Рим Митридата, выполню последнее поручение и исчезну, растворюсь в городских испарениях как еще одна жертва Вечного города.

– А Нарцисс? Что решит он?

– То и решит, что валяюсь где-то в сточной канаве с перерезанным горлом. Незаменимых людей нет. Подыщет себе другого цепного пса.

– Ты это серьезно?

– Я похож на шутника?

– Тогда и я желаю тебе удачи в новой жизни. – Флакк наполнил опустевшие чаши вином. – Выпьем за нее! Пусть она будет счастливее… и чище прежней!

– С большим удовольствием, мой юный друг! – Голос Кезона окреп, вновь обретя прежние твердые нотки, он подмигнул собеседнику и поднял чашу. – А с девушкой тебе повезло. Туллия будет замечательной женой, уж поверь, я в этом разбираюсь.

Когда Кезон, сославшись на усталость, вытянулся на свободной кушетке, Флакк пошел проверить пленника. Каюта Митридата находилась в конце недлинного коридора, освещенного масляным светильником. В полумраке прохода темнел силуэт часового, застывшего у низкой двери. Марк кивнул ему и, толкнув дверь, вошел внутрь. Мятежный царь, проигравший свою войну, лежал лицом к стене на узкой кушетке, единственной в небольшой, но уютной комнате, в которой имелось даже маленькое окошко. Казалось, он спал: глаза были закрыты, мерно вздымалась и опускалась грудь, а вместе с ней и большие сильные руки, сплетенные вместе, как будто он только что репетировал речь и внезапно уснул. Флакк хотел выйти и уже взялся за ручку двери, когда услышал его голос – спокойный, негромкий, но все еще властный:

– Ты – тот римский трибун, что спалил мои корабли у Киммерика?

От неожиданности Марк опешил, но нашел в себе твердости ответить:

– Тот самый… – Он запнулся, подбирая подходящий для бывшего царя титул, такой, чтобы не оскорбить его достоинство. – Государь. – Закончил и перевел дух, не зная, впрочем, как действовать дальше.

– Я не в обиде, – пришел ему на выручку Митридат. Он расцепил руки и сел на кушетке, упершись в нее широкими, как лопасти весел, ладонями. – Это война, и каждый в ней выполняет свой долг. Я пытался побить вас. У тебя получилось побить меня. И все же… – Он всмотрелся в лицо Флакка, словно пытался запомнить его, – мы встретились не как враги.

– Да, пожалуй, – согласился с ним Марк, чувствуя, как спадает нервное напряжение, поначалу охватившее его. – Сейчас мы уже не враги, во всяком случае, не на поле боя. Ты – пленник. А я – тот человек, который доставит тебя на расправу в Рим.

– На вечное заточение, – с горькой усмешкой поправил его Митридат.

– Я сожалею, государь. Ты был достойным противником.

– А я не сожалею ни о чем. Но за «достойного» спасибо.

– Всегда есть о чем сожалеть. Я хоть и молод, но знаю это наверняка.

– Я скажу тебе, о чем я действительно сожалею. – Митридат подался вперед, и серые глаза его буквально впились в Марка. – О том, что у меня не было таких офицеров, как ты, трибун Флакк. Вот о чем я могу сожалеть, плывя на этом превосходном римском корабле к финалу своей жизни.

– Это еще не финал. Многое может измениться.

– Только не в моем случае. Римские историки напишут новую страницу