Мордовцев Д. Исторические романы. - Даниил Лукич Мордовцев

— А в чем те указы будут, в какой силе? — перебил его Цыклер.

— Допрежь целуй крест, тогда и силу моих указов уведаешь, — отвечал Хованский.

— А коли они будут против моей совести? — настаивал Цыклер.

— Тогда вольно тебе не исполнять их, но токмо хранить тайну обо всем, что ты ноне, после крестного целования, от меня уведаешь.

— Добро, — согласился Цыклер, — клянуся сохранить твою тайну.

— А вы? — спросил Хованский Озерова и Родимицу.

— И мы клянемся, — был ответ.

Между тем удары грома слышались все чаще и чаще. Земля, казалось, дрожала в своем основании, а в щели ставней перед каждым ударом виднелось, как пылало все небо и, казалось, само оно колыхалось, как громадная огненная пелена.

— Клянитесь же! — продолжал Хованский.

— Клянемся! — повторяли заговорщики под удары грома.

— Аще же я, имя рек, клянусь о сем ложно, то да буду отлучен от святыя и единосущныя Троицы и в сем веце и в будущем, и да не имам вовеки прощения, но да трясусь вечным трясением, яко Дафана и Авирона, и да восприиму проказу Гиезиеву, удавление Иудино и смерть Анания и Сапфиры, и часть моя да будет с проклятыми диаволы…

Что-то внушительное и страшное слышалось в этих словах, произносимых глухим голосом под раскаты грома. Казалось, сама природа предвещала что-то роковое для заговорщиков…

VI. Стрельцы начали

Благодатная гроза и дождь как из ведра оживили всю природу. Не по дням, а, казалось, по часам Москва убиралась в зелень площадей и в цвет садов и огородов. Но этой свежей зелени скоро пришлось окраситься кровью… Утром 15 мая, в день убиения царевича Димитрия в Угличе, по улицам стрелецкой слободы скакали два всадника и громкими криками оглашали утренний воздух. Москва в это время только что просыпалась. Удары лошадиных копыт об сухую землю гулко разносились в воздухе.

— Помогите на супостатов, православные! Ивана — царевича не стало!

— Царевича Ивана задушили Нарышкины и хотят вас, стрельцов, извести! — раздавались возгласы вместе с топотом копыт.

— Идите, православные, в Кремль спасать царское семя!

К этим крикам присоединился еще какой-то дикий, странный плач.

— О-о-о! Православные! О-о-о, людцы Божии!

Налетели вороны, налетели черные

По людскую кровушку, по стрелецкия головушки,

А стрельчихам плакати, плакати,

А стрельчата сироты, сироты…

Испуганные стрельчихи, доившие коров, выбегали на улицы и подымали вой. А в гулком воздухе не умолкали зловещие крики…

— Помогите! Царевича Ивана задушили!

— Боронитесь, стрельцы! Бояре на вас идут!

— О-о-о, людцы Божии! О-о-о, мои детушки!

У воронов черныих, воронов

По самыя плечи крылья в кровушке,

По самыя очи клювы в аленькой,

Во кровушке во стрелецкоей…

Это плачет, волочась по улице, Агапушка — юродивый: он никогда даром не плакивал, и всегда к худу.

Стрельцы, и без того уже настроенные на смуту, бросаются к оружию и бьют сполох — набат. Нестройные толпы их валят в город. Слышатся угрозы, проклятия…

— Удушили! До нас добираются! Вот мы их!

— Кто удушил?

— Нарышкины, царская роденька.

— Онамедни, сказывают, Нарышкин Ивашка надевал на себя царскую диодиму, садился на трон, на чертожное место, примеривал венец царский и скифетро в руки брал и золотое яблоко.

— Как и скифетро брал? И венец?

— Брал и вздевал на себя: мне — ста, говорит, лучше идет царский венец, нечем кому другому прочему.

— Что ты! Аль и впрямь он взбесился!

— И точно взбесился… А как стали его корить царица Марфа да царевич Иван, так он как кинется на царевича и тут же бы удушил его, коли б не отняли. А вот же не отняли, удушил.

В городе также заметно было сильное волнение. Бояре спешили в Кремль, по улицам неслись колымаги, кареты, скакали всадники.

Стрельцы надвигались тучей. Они прошли уже Земляной город и вступали в Белый. Во главе их выступали Цыклер, Озеров, Одинцов Борька, да Петров Оброська, да Кузьма Чермный.

Мимо стрельцов на взмыленных конях пронеслись по направлению к Кремлю три всадника и наскаку бросали на головы стрельцов какие-то листки…

— Список изменников! Список изводчиков царского семени! — кричали стрельцы, хватая листки.

В числе скакавших и разбрасывавших листки некоторые узнали Сумбулова. Накануне стрельцы, державшие караулы во дворце, видели, как он поздно возвращался с половины царевны Софьи Алексеевны. Говорили, что он ходит туда на свидание со своей невестой, молоденькой постельницей царевны, Меласею, которую они с думным дворянином Сухотиным, бывшим послом в Крыму, вывезли из татарского полону и которую царевна Софья взяла к себе в постельницы, в науку к опытной Родимице.

Между тем в городе и в Кремле ударили сполох. Набатный звон всегда имеет что-то возбуждающее, подмывающее; никакой барабанный бой не может с ним сравняться: в нем звучит всегда что-то страшное, доводящее до безумия, до остервенения; с говором церковных колоколов, с этим торопливым, нестройным, отчаянным, нервным криком металлических глоток всегда связывается представление о пожарах, о бунтах, о резне. Набатная колокольная музыка всегда повергала Москву в трепет, в обезумливающий страх или вызывала безумную, заразительную, слепую ярость… Это сам Бог кричит медными гласы, это архангелы трубят в иерихонские трубы… Под эту музыку люди превращаются в зверей: ими овладевает или животный ужас, или животное неистовство, что и в том, и в другом случае равносильно безумию, бешенству… Стрельцы обезумели, осатанели, почти сами не сознавая отчего…

— Давайте сюда губителей царских! Подавай аспидов!

— Нарышкиных, Нарышкиных на копья! Нарышкины задушили царевича!

— Подавайте изменников, а не то всех предадим смерти.

Они сами не знали, к кому кричали, у кого требовали выдачи каких-то изменников. Они кричали на воздух, в небесное пространство, и толпами валили к Кремлю, вторя набатному звону неистовым барабанным боем и неистовыми криками.

Вот они уже в Кремле. Словно плотина прорвалась и наполнила кремлевскую площадь, где перед дворцом стояло множество боярских карет и колымаг.

— Секи, руби боярское добро, боярских коней, боярских холопей!

— Коли удушников царских!

Кареты разбиты, поломаны в куски, позументы и сукна оборваны, топчутся ногами, вздеваются на копья. Лошадям переломаны ноги, кучера и холопы валяются в крови. Барабанный бой и набатный звон не умолкают. Стоны раненых, ржанье искалеченных коней и с каждым моментом возрастающие крики.

— Давайте губителей! Подавайте удушников царских!

Во дворце точно все вымерло. Ни лица, ни звука. Только в одном из верхних окон виднеется зловеще улыбающееся лицо Родимицы, а за нею бледное, как полотно, испуганное личико Меласи…