Персей - Андрей Германович Волос

тогда как ехать, если все тут будут забракованные, саркастически поинтересовался Антонио. Сам я в телегу запрягусь, что ли? Надо было купить тех двух битюгов, что мастер Бертини продавал…

– Учить ты меня будешь битюгов покупать! – Антонио горестно пожал плечами.

– Мула запряги, – сухо сказал Бенвенуто.

– Мул дрова не тянет, – возразил Антонио.

– Не наваливай полную телегу, – заорал Бенвенуто. – И не приставай ко мне! Я зачем тебя держу? Чтобы ты занимался хозяйством! Знать не хочу про твоего пегого! Если будешь донимать меня своими пегими, я тебя на мызу отправлю! Ты понял?!

Да понял я, понял, обиженно отвечал Антонио, пятясь во двор. Уже и сказать ничего нельзя…

* * *

Выйдя наконец со двора, он направился в сторону рынка.

Его дом стоял в тупичке близ ювелирного квартала, чуть на отшибе, и всей ходьбы до дворца, если не добиваться колотья в боку, было минут двадцать.

Приплюснутая, круглая, похожая на пирог башенка с кубом бастиона скрылась за деревьями и стенами зданий. Он вышел на рыночную площадь и взял правее, к лавкам ремесленников.

Кланяясь знакомым и когда всего лишь касаясь пальцами края пунцового берета, а когда и приподнимая его (перо нынче было сиреневым), он потратил несколько минут, перекинувшись кое с кем словечком, чтобы уяснить, не подорожало ли серебро. На прошлой неделе все только и толковали о неминуемых неприятностях. Нынче фокус общего интереса необъяснимо сместился в сторону слоновой кости. Бенвенуто со слоновой костью не работал, а потому, выслушав два или три взволнованных мнения насчет того, что слоновая кость уже прямо режет, что будет дальше, вообще трудно представить, что же касается серебра, то оно, как ни странно, стоит и даже не шатается, пошел восвояси успокоенным.

Мысль о дорожающем серебре растаяла, на смену ей пришла мысль о Микеле.

Хороший он мальчик. Да… Он надеялся с его помощью справиться быстрее. Нет, никак, все что-то мешает.

Так, видите ли, не говорят.

Бенвенуто усмехнулся.

Вообще-то, даже если бы Микеле беспрестанно его не поучал, быстрее дело все равно бы не шло. Вспоминать трудно. То и дело понимаешь, что что-то забыл. Так глупо устроена память: забываешь не только все на свете, забываешь даже, что именно забыл!.. Что-то, может быть, самое важное. А соберешься с мыслями – да ну, оказывается, ничего особенного. Можно было и не трудиться.

А бывает, такое всплывет, что не то что другому, себе стыдно напомнить…

А временами кажется, что все это вообще уже не имеет значения. Прошлое прошло и никогда не вернется. Оно сделало свое дело и исчезло. Оно умерло. Его нет…

Но Микеле спросит что-нибудь – и оно воскресает. И о нем приятно подумать… или омерзительно.

Бывает, сущая мелочь, а такого нагромоздит в памяти – глазом не охватить.

Вообще-то, он с самого начала поставил себе задачу вспомнить как можно больше. И последовательней. Если не день за днем, то хотя бы год за годом. Чтобы потом эти записки… ну, сына у него нет, но… но кому-нибудь это все-таки будет интересно. Он уверен.

Но это трудно.

Пытаешься что-то подробно вспомнить – будто выкатываешь глыбу. Силишься… силишься!.. выкатил. Вот она. С ней понятно? Понятно. Все, закончили? Нет, давай следующую…

Вон их уже сколько. Две тетради…

А при этом каждую можно расколоть на тысячу кусков. И о каждом обломке сказать тысячу слов. Потому что каждый – драгоценный камень.

Так что хорошо, что Микеле спросил. Глыба раскололась. А в ней вон сколько всего…

Или не глыба, а как будто шестом нарушили покой давно не чищенного колодца. Взбаламутили воду – и из черной глубины начали всплывать какие-то лохмотья.

Только что казалось: стылая вода, ничего больше.

А оказывается, чего там только нет. Листья же падают в колодец? И пчелы. И цветочные лепестки. Травинки ветром приносит. Тонут. Опускаются на дно. Лежат себе.

Потревожишь – всплывают.

Хорошо, что он это вспомнил.

Между прочим, когда пришли французы, он вообще не собирался воевать. А зачем пошел?.. Просто диву даешься, сколько неприятностей из-за этого случилось. И этот ужасный навет по поводу восьмидесяти тысяч дукатов – тоже там берет начало. Из-за него он чуть не погиб. Начиналось в замке Святого Ангела и кончиться могло там же… Правда, и кое-что хорошее бывало… как без этого. Но война – это… да, война.

Пока войны не было, они жили спокойно. Он много работал. Чума в Риме тянулась и тянулась. Собственно, чума никогда не кончается. То там затлеет, то здесь. На годик затихнет – опять…

Почти все ее боялись. Многие из тех, кто боялся, умирали. Кто не боялся, тоже умирал. Пожалуй, их было не больше тех, которые боялись. Живые сторонились больных. И старались не унывать. Потом и они умирали. Но кое-кто и не умирал. Да и что унывать, они были молоды.

Живописцы, ваятели, золотых дел мастера – лучшие из тех, кто в ту пору обретался в Риме. Сиенец Джианни… это был главный заводила. Собирались у него чуть ли не через день.

Джианни беспрестанно что-нибудь выдумывал. Как-то постановил, что в следующий раз каждый должен привести свою галку. «Какую галку?» Вот тебе и какую галку. Так он их называл. А кто не приведет, тот будет обязан всей компании ужином.

И что делать? Кто не водил знакомств с непотребными женщинами, был вынужден с немалыми хлопотами раздобывать хоть какую-нибудь. Сам Бенвенуто имел на примете одну красотку. Но в нее вдруг страшно влюбился его тогдашний друг. И пришлось уступить этому сумасброду.

А время шло к назначенному дню, да и какое там время, уже завтра нужно было явиться с галкой.

И ему совершенно не хотелось в лучах своего сияния вводить туда какую-нибудь общипанную воронищу.

А в соседнем дворе жил один юноша лет шестнадцати – сын испанца-медника.

Бенвенуто уже в ту пору приметил: почти всех испанцев зовут Дьего. Этот Дьего был чрезвычайно хорош собой. Строен, очертания головы – Антиной позавидует, цвет лица – куда там персику. Бенвенуто много рисовал его и лепил, отличная была модель. При этом скромен и неприхотлив: ел что попало, одевался как придется, влюблен был только в свою грамматику и не водил знакомств – коротко говоря, идеально подходил для исполнения задуманного.

Бенвенуто попросил его об услуге – Дьего согласился.

Кокетливо смущаясь, служанка помогла юноше нарядиться в роскошное женское платье. Затем Бенвенуто осыпал его драгоценностями. Это были, во-первых, серьги с крупными жемчужинами: два надломленных золотых колечка только сжимали мочки, но выглядели как натуральные сережки