Город ночных птиц - Чухе Ким

Ему поступали все новые и новые предложения из модельного мира, и не успевал Саша вернуться домой, как убегал на очередной проект или вечеринку. И вскоре мы уже следовали заведенному порядку: я лежала на кровати в пижаме, Саша готовился к выходу в ванной, его тень скользила по стене спальни. Он спрашивал:

– Уверена, что не хочешь поехать со мной?

А я отвечала:

– Уверена.

Он целовал меня, и, как только дверь закрывалась, меня окутывала кромешная темнота ночи.

В один из поздних февральских вечеров я лежала в кровати и читала. Саша уехал на ужин с друзьями. На улице было холодно, даже в Маре никто не гулял. Огни кафе напротив растекались розовыми и желтыми пятнами по мокрой мостовой. Это напомнило мне о старых друзьях, людях, с которыми я больше не общалась, но по которым время от времени страшно скучала. И вдруг я ощутила, что устала от одиночества. Неожиданно мне захотелось поговорить с кем-то и поесть чего-то горяченького. Во мне проснулась жажда жизни.

Я натянула куртку и ботинки и направилась к площади Вогезов. Когда Леон увидел меня на входе, он сказал:

– Bonsoir, Natalia, un pastis? – Будто мы познакомились только накануне вечером.

Картина вторая

– Налейте мне что-нибудь другое… – сказала я. – Вас же Леон зовут?

– Vous avez envie de quoi? – спросил он. «Чего бы вам хотелось?»

– J'ai envie de… d'être amoureuse.

Он кивнул и улыбнулся.

– Je pige. Что-нибудь придумаю для вас.

Леон принялся снимать бутылки с полок и заливать понемногу в шейкер через миниатюрную металлическую воронку. Затем он поднял шейкер над плечом и стал трясти им вверх-вниз с таким видом, будто поймал кураж, но его взгляд оставался спокойным и сконцентрированным. Через ситечко он перелил напиток в охлажденный бокал-купе и поставил его передо мной.

– Розовая вода, шампанское, куантро и шоколадный биттер для утонченной боли, – объявил он, когда я отпила из бокала.

– Вкусно. А основа?

– Водка, разумеется! Вы же русская. – Леон засмеялся. – А вы не почувствовали?

– У меня очень плохо с распознанием вкусов. Признаюсь: меня вряд ли можно назвать гурманкой.

Леон вздохнул и вытер руки о полотенце. В заведении сидел только еще один гость, который общался с другим барменом.

Леон подошел к коллеге со спины, что-то тихо сказал ему, вышел через дверку из-за барной стойки и сел рядом со мной.

– Моя смена закончилась. Анри закроется. В такую погоду все равно мало посетителей. – Леон повернулся к коллеге и заказал себе водку с содовой и порцию ликера «Фернет». – Если мы подружимся, то я надеюсь показать вам, что значит получать удовольствие от еды и напитков. Я – наполовину француз, наполовину итальянец, так что я рос в окружении еды и напитков. К тому же Камилла, моя девушка, – итальянка.

Я не собиралась флиртовать с Леоном, и все же меня расстроил этот факт, который сузил возможности нашего знакомства. Мы поговорили о том, как они с Камиллой съездили в Рим, о том, как он полюбил Вечный город. Они побывали там летом, когда солнечный свет просачивается поверх высоких черных сосен. Памятники выразительно молчали. Он прогуливался мимо Largo di Torre Argentina – руин храмов и курии Помпея. В одном из древних святилищ устроили приют для животных, и теперь там, где когда-то убили Цезаря, бродили меж обезглавленных колонн дикие кошки.

– Очень итальянский взгляд на жизнь. Цезарь, кошки суть одно и то же. Для них нет ничего чересчур сакрального или недостаточно святого, – проговорил Леон и жестом попросил повторить напитки. – А всего в пяти кварталах – Пантеон, где покоится Рафаэль. На его надгробии начертано: «Ille hic est Raphael timuit quo sospite vinci, rerum magna parens et moriente mori». «Здесь покоится Рафаэль, при его жизни Природа боялась быть превзойденной им, а после его смерти – боялась умереть вместе с ним». – На латыни он говорил с такой легкостью, будто произносил молитву, выученную наизусть еще в католической школе.

– Неплохой панегирик для человека, умершего всего в тридцать с чем-то лет, – заметила я.

– Он ведь создавал возвышенное искусство – а люди, написавшие эти слова, заботились о наследии. Если думать о том, что останется после тебя через сотни или даже тысячи лет, время принимает совсем иные пропорции. Прошлое и будущее – настолько настоящие, что они становятся единым целым. А вот и наши напитки. – Леон поднял бокал. – Ars longa, vita brevis.

– Искусство вечно, жизнь коротка, – ответила я, отвечая на его жест.

На следующее утро меня охватило острое желание посмотреть картины и скульптуры. После того как Саша ушел, я оделась и отправилась в Лувр. Весь день я бродила по галереям. В одном только залитом солнцем зале Марли я была бы счастлива провести много часов в окружении мраморных статуй, деревьев в горшках и студентов, с серьезным видом набрасывавших эскизы в блокнотах. После музея я купила круассан и пошла на набережную. Села прямо у края реки, болтая ногами у кромки воды, как и две молодые парочки, расположившиеся неподалеку с бутылкой вина и закусками. Я не могла припомнить, когда в последний раз мы с Сашей делали что-то вместе. После моей травмы все то время, что мы проводили в танце, вдруг подошло к концу. Саша не настаивал, чтобы я ходила на его спектакли, – он понимал, что мне было бы слишком больно наблюдать за действием из зрительного зала.

Когда не было репетиций и спектаклей, Саша ездил на фотосъемки, вечеринки и бесконечный поток гостевых выступлений, благодаря которым он летал во все уголки мира. Он был постоянно в движении. Мне пришла мысль, что мы оба вернулись к нашему естественному состоянию, в котором обнаружили друг друга много лет тому назад: я – к уютному одиночеству, нарушаемому общением с близкими, которым я доверяла, он – к потребности быть окруженным множеством людей и принимать очередные вызовы судьбы. Саша всюду обзаводился друзьями, хотя запомнить породы их домашних зверушек, имена детей и число братьев и сестер никак не мог. Даже в его айфоне были тысячи песен, которые он слушал, отстукивая ногами ритм, от силы один раз – по пути в аэропорт. Я же постоянно возвращалась к песням, которые любила. И мне это в себе нравилось ровно так же, как ему нравилось «открывать» что-то новое. Нас привлекли друг в друге именно различия, как и многих пар. Мы примерили особенности друг друга, стали слишком требовательными и вернулись к своей природе, вероятно уверовав в нее даже больше, чем