Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

– Оповести, дабы не жаждали большего!

На льду уже выстраивались поперек реки две тысячи заиндевелых лошадок, запряженных в сани. На каждой оглобле багры остриями вперед. У каждого ловца есть лопата, пешня и длинный шест. Но на подмогу в сани неможно брать никого, даже отроков. Управляйся один у проруби. В крайнем случае зови на подмогу казака из соседних саней.

Обычно атаман багренья первым бросается в сани, подавая этим знак о начале скачки к линии ловли. С этого и начинается великая казацкая игра. Атаманы часто подходят к своим саням обманно, наклоняются, приседают, дергают вожжами, будто пускают коня в бег. У многих не хватает выдержки и терпения. Да и лошади рвутся, удержать их трудно. Прыгают казаки обманутые в сани, отпускают вожжи, скачут… И – беда! Атаман багренья стоит на месте! Верховая стража налетает на тех, кто вырвался вперед по ошибке и нетерпению. Рубят конники сбрую, отбирают багры и шесты, прогоняют провинившихся на берег. Нарушители уходят, ругаясь, извергая проклятия… Обливаются слезами на берегу их дети и жены. Тридцать-сорок казаков лишаются права на багренье каждый раз.

– С какого раза прыгнешь в сани по-настоящему? – спросил шепотом у Богудая Меркульев.

– С пятого!

К атаманскому костру подбежал Вошка Белоносов, подослали казаки его подслушивать. Телегин и Меркульев перемигнулись.

– С четвертого раза прыгну в сани! – сказал нарочито погромче Богудай.

Вошка обрадовался, убежал. Телегин видел, как недоросль показывал Тихону Суедову четыре пальца.

– Вот и ты останешься без рыбы, Тихон! – ударил весело рукавицами атаман багренья.

Телегин жалел своих друзей – Хорунжего и кузнеца Кузьму. Им неможно было сказать об ухищренности, как Меркульеву. Хорунжий возмутится, может ударить. Кузьма обидится и уйдет. Так уже бывало.

– Честные! Ах, какие вы порядочные, Хорунжий и Кузьма! С такой святостью можно прожить и без осетрины! – усмехался Богудай.

Телегин не был по природе обманщиком. Он не взял бы, например, как и Меркульев, даже одного золотого из казны… Но обдурить Богудай мог многих и с легкостью, хотя не всегда это ему удавалось. Бобровую шубу у Ермошки и его соболью болярскую шапку Телегину не удалось выманить. Сел с парнишкой играть в кости на шубу его, а продул своих тридцать золотых.

Выстраивались казаки на льду для предрождественского багренья. Тихон Суедов шептал своим друзьям:

– Сговор есть у Телегина с Меркульевым. На четвертый подход прыгнет в сани Богудай. Так вот они всю жизню снимают сливки.

– Как ты разнюхал? – спросил Гришка Злыдень.

– Вошка Белоносов подслухал.

– Брехун ведь Вошка… Подлый! – засомневался Михай Балда.

– Ну, Тихон, не обмани! Я на тя буду глядеть. Как ты упадешь в сани, так и я свистну плетью, – затягивал подпругу Микита Бугай.

– А вы мне по рыбине выделите, чтобы по-божески, – маслился Тихон.

– Выделим, ежли не соврал, – согласился Емельян Рябой.

Дабы досталось в подать побольше осетров, Тихон одарил тайной также Ивашку Оглодая, Герасима Добряка, Гаврилу Козодоя, Богдана Обдиралу, Василия Гулевого и Дьяка – казака из нечаевской сотни.

– Я дам тебе два осетра, ежли все точно. Ну а соврешь, выбью зубы! – заверил Суедова Добряк.

Тихон начал считать добычу…

– Раз, два, три… десять. Энто они дадут. Да сам, мабуть, выловлю двух-трех. Не увезти на одном возу.

– Что там губами шлепаешь? – спросила подошедшая Хевронья.

– Беги, запрягай ишо две подводы. Тута крупные рыбины. Каждая с бревно!

– Ты бы выловил…

– Беги, Хевронья! Не твоего ума дело!

На заснеженном берегу сновали сотни кошевок, горели сотни костров. В плетеных кошевках на санях сено, кошмы и тулупы. На железных полозьях бочкообразные медные греи с горящим углем. Соломон и Фарида огнят людей вином. Казаки, коим рыбу брать неможно, тешатся воспоминаниями, врут безбожно. Бабы хрустят по снегу пимами, заправляют шали вязаные под шубы и полушубки овчинные. Старухам тепло в шушунах и дерюгах. Матери забыли о детях, смотрят на лед. Огольцам же того и надо: они разулись, носятся босиком по снегу на спор – кто дальше пробежит! Всех победил Федоска Меркульев, сбегал до городка и вернулся.

Ермошка стоял вместе с казаками на льду, в одной линии… Он вышел вместо Егория-пушкаря, по уговору. Телегин не пускал отрока на багренье, но Меркульев заступился.

– Я должен полжизни стоять на коленях перед атаманом, – опять прослезился Ермошка. – В морской набег он меня отпустил, сделал богатейным! На багренье тоже не попал бы без атамана.

«Может, сломает шею, задавят», – думал Меркульев, глядя на Ермошку.

Багренье никогда не обходилось без увечья и гибели казаков. Бешеная скачка в тесноте, хитрые подверты и удары обводами, треск сломанных и опрокинутых саней. Так было всегда… Никто не остановится, не поможет тебе, если ты упал под копыта.

Ермошка видел, как Меркульев и Телегин говорили о чем-то перед построением в линию.

– Ага! Все ясно! Богудай сказал ему, когда прыгнет в сани. А мы не дураки. Будем смотреть на Меркульева. Пустит он в бег лошадь, и мы поскачем. Так ведь? Чаленький мой! – угощал парнишка друга свежим хлебом.

Телегин снял шубенки, взял в руки вожжи. Конная стража выдвинулась впереди линии на триста сажен. На первое обманное движение Богудая никто и ухом не повел. Научены горьким опытом. Тогда атаман багренья слегка наклонился и поднял ногу, будто собираясь шагнуть в сани. Лошади у казаков храпели, вставали на дыбы. Они чуяли, что сейчас начнется скачка. Первыми не выдержали Хорунжий, Скоблов, Тимофей Смеющев и Василь Скворцов. Они бросились в сани и пустили коней в бег, поддавшись на обманное движение Телегина. Берег затрясло от рева, выстрелов и смеха. Оттуда хорошо было видно, как из всей волнующей линии вырвались всего четыре лошади. Конная стража расправилась с нарушителями мгновенно. И они, обескураженные, выбыли из багренья, ушли на берег. Один Хорунжий отбивался яростно от казаков, но его сбили пикой, выволокли с реки на аркане.

– Проиграл, так затихни! – успокаивала его Грунька Коровина.

Зрители на берегу и казаки на льду прониклись уважением к Богудаю Телегину. Раз уж влипли есаулы: Хорунжий, полковник Скоблов, Смеющев и Скворцов, – то это значит, что не было у них сговора с атаманом багренья. А на льду произошла задержка, убирали сани нарушителей. Напряжение нарастало. На третью обманку Богудая почти никто не клюнул, хотя такого изощренья не ожидали. Он быстро присел в свои сани, но не поехал, а снял валенок, начал перематывать портянку. Однако три рыбака не выдержали, сорвались и понеслись вскачь. И остановили их конники, порубили сбрую, погнали на берег ударами нагаек и тычками пик. Так выбыли из багренья Нечай, Федька Монах и Устин Усатый.

– Неможно так, пей мочу кобыл! Атаман сел в сани! Сел, потому знак всем ехать! – орал Устин, утирая слезы обиды.

Федька Монах зыркал затравленно своим единственным глазом, хватался за пистоль. Его сбили конем, отобрали оружие. Нечай не кричал, улыбался:

– Я завтра куплю всю вашу рыбу!

Колыхалась линия на льду, били копытами нетерпеливо кони. Все смотрели