Мордовцев Д. Исторические романы. Компиляция. Книги 1-16 - Даниил Лукич Мордовцев

Царица бросилась ему на шею и заплакала.

— Иванушка! Родной мой! Братец мой любимый! Надо идти… идти…

Он молча обнимал сестру. Софья стояла бледная.

— Идем, Иванушка.

Она пошла в церковь Спаса за золотою решеткою. За нею шел брат, царевна Софья и старик Одоевский. В церкви духовник царицы стоял на коленях и молился.

— Батюшка, напутствуй брата, — сказала царица духовнику.

Старый духовник подвел молодого боярина к аналою, накрыл ему голову епитрахилью и стал тихонько исповедывать. Недолга была исповедь. Царица, царевна Софья и Одоевский стояли на коленях и молились. Со двора доносился шум, говор и выкрики стрельцов…

— И се народ мног со оружием и дрекольми, яко на разбойника, — тихо, как бы про себя проговорил священник, вынося дары из алтаря.

Нарышкин стал на колени. Началось причащение.

— Еще верую, яко ты еси Сын Бога живого…

— Не яко Иуда, но яко разбойник, — смутно звучали в пустой церкви причастные слова.

Царица рыдала, припав головой к холодным плитам церковного помоста.

Причащение кончилось. Священник приступил к соборованию.

Между тем царевна Софья Алексеевна сняла с иконостаса образ Богоматери и передала его царице.

— Возьми, матушка, передай Заступницу брату Ивану: может, злодеи устрашатся сея святыни и не тронут Иванушку.

Началось страшное прощание сестры с любимым братом. Картина была потрясающая по своему глухому сдержанному драматизму. Извне доносились все более и более усиливающиеся крики. Под самыми церковными окнами слышалось за душу рвущее пение юродивого:

Плачу и рыда-а-аю, егда помышля-а-аю смерть…

Глухие рыдания действительно стояли в церкви… А юродивый снова заводил:

Житейское мо-о-оре воздвизаемое зря напастей бу-у-урею…

Старик Одоевский не выносит этого ужаса…

— Матушка-государыня! Сколько тебе ни жалеть брата, а все уж отдать приведется…

Его не слушают… Не вытолкать же брата на мученическую смерть!

— Иванушка! Светик мой! О-о-ох!

На дворе буря голосов все растет… Юродивый с ужасающею реальностью передает своим старческим голосом картину отпевания покойника:

Со-о свя-я-тыми упокой…

— Иван! Иванушко! — умоляющим голосом шепчет Одоевский. — Иди, иди же скорее… не погибать же нам всем из-за тебя!

Прощание кончилось. Сестра сама вывела брата из церкви и подвела к золотой решетке. Осужденный держал впереди образ. За решеткой уже ждали стрельцы.

Воздух огласился неистовыми криками и ужасающими ругательствами. Отвратительные, самые гнусные слова сыпались из пьяных глоток. Казалось, весь воздух заражен был хульной, омерзительной бранью и заразным дыханием пьяного стада…

— А! За волосы его!.. Толки мордой о земь!

— Волоки его за гриву, в застенок, на дыбу! На виску!..

Трехэтажные, четырехэтажные глаголы потрясают воздух… Несчастного буквально волокут за волосы через весь Кремль, «толкут мордой о камень», «пинают ногами», дают пощечины…

А он хоть бы слово, хоть бы стон…

Его поднимают на дыбу, вытягивают жилы…

— Винись! Сказывай! С кем зло мыслил на осударя?

Хоть бы звук… Ему ломают пальцы в суставах, ни слова, ни звука, ни стона!

Палачи приходят в неописанное бешенство и, нанизав, буквально нанизав, тело своей жертвы на копья, на копьях выносят его на Красную площадь и бросают наземь… бердыши рассекают изуродованное тело на части…

— Стой! Стой! — неистово кричит Кирша и нагибается к рассеченному на части телу.

Вынув из-за голенища большой сапожный нож, он вырезывает у мертвеца сердце и бросает своей собаке.

— На, псина, отведай боярского мясца, скусно!

Прочие стрельцы, изрубив тело Нарышкина на мелкие кусочки, тут же втоптали их в грязь сапожищами…

XI. Первый на Руси монумент

Прошел месяц. Наступило лето, ясное, жаркое, без облачка на небе. Яркая зелень садов уже успела прикрыться занесенной с мостовых и с площадей пылью. На том месте, где недавно стрельцы на Красной площади втаптывали сапогами в грязь куски тела Ивана Кирилловича Нарышкина, проросла травка, корни которой питала всосавшаяся в землю кровь молодого брата царицы Натальи Кирилловны.

На площади что-то кучится народ. Но ни набатного звону, ни барабанного боя не слышно. Из-за церкви Василия Блаженного показываются два мужика с котомками за плечами и с длинными палками в руках. Видно, что люди дорожные.

— Гля-кось, дядя, народу сколько на площади, — говорит младший с льняными волосами.

— Да, людно, — отвечает старший нехотя.

— Поди, опять стрельцы бунтуют.

— А може…. Что им, гладким, делать!

— А гля-кось, гля-кось, дядя! Столб — от какой: такого здеся-тка допрежь не было.

— И точно, столб каменной… К чему бы он тута?

— А, должно, казнить бояр будут.

— Поделом… зазнались, осударей не боятся.

— А для че на столбе золотое яблоко?

— Знамо, царское яблоко.

— А може, дядя, это звонница, колокольня?

— Кака звонница! Али ты ослеп? Где же колокола — те? Да и как на ее звонарь взойдет?

Они подошли к ближайшей старушке, с боязнью смотревшей на диковинный столб.

— А какой это, бабушка, столб? — спросил ее младший мужик. — Для че он оставлен?

— А не ведаю, родимый, — отвечала старушка, — разно люди сказывают: вершить, слышь, будут.

— Кого вершить, баунька?

— А вестимо, злодеев осударевых.

— Бояр — чу?

— Розно сказывают, родимый: одни бают, будто стрельцы бояр будут вешать, а другие, вишь, сказывали, стрельцов бояре вешать будут. Кто их ведает! Довольно у нас на Москве кровей-ту.

Прохожие двинулись дальше, ближе к столбу, и подошли к толпе москвичей, рядских и иного стану людей, посреди которых ораторствовал какой-то старик, не то чернец, не то поп. Все слушали его с величайшим вниманием.

— Столпы разны бывают, миленькие, — говорил оратор, — в Цареграде много таких столпов: на одном столпе — медный змий из пустыни, и у змия того глава отрублена…

— А кем отрублена, отец Никита? — любопытствует купчина из Охотного ряду.

— А царем Констянтином матерью его Еленою.

— А за что?

— По писанию, миленький: сказано, сотри главу змия… Так вот и скажу я вам, братия: в оном же Цареграде, пред дверьми святыя Софии столп стоит, а на нем царь Констянтин на коне: конь медян и сам медян вылит, правую же руку держит распростерту, а зрит на восток, а сам хвалится на срацынские цари. А срацынские цари против ему стоят, все болваны медяны, держат в руках своих дань многу и глаголят ему: а не хвалися на нас, господине, мы бо ся тебе ради, и потягаем противу ти не одиножды, но многочасно. В друзей же руце держит яко яблоко злато, а на яблоце крест.

— Ишь ты! — удивляется купчина. — И у нас вон яблоко на столпе.

— А ты