Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

Жёлудь, или Жлуд по местному говору, был под стать своему имени – крепко сбитый, с широкими раменами, с небольшими усами и бородой, в левом ухе поблёскивала золотая серьга. Споро облачившись, он вышел во двор.

– Доброго здравия, княже! – приветствовали его охоронцы у входа.

– Здравия! Не вернулись? – первым делом спросил князь.

– Никак нет, княже, не появлялись пока…

Когда Жлуд вернулся в горницу, за большим столом в левом углу уже сидели ночевавшие у него боярин Черен, бывший родственником жены, и волхв Мстибог, который так же, как и князь, переживал, ожидая вестей, а причиной было не совсем ясное предсказание при последнем обращении к богам.

Княгиня Душана обслуживала гостей; перед ними стояли глиняные чарки с горячим – томившимся в печи всю ночь – узваром, душистый мёд и ячменные пампушки на хмелю. У северян, живших просто, было не в диковинку, что князь сам топит печь, а княгиня печёт и угощает, хотя у них хватало помощников.

Стол освещали три восковых свечи в медном подсвечнике, вытянутые тени колебались на стенах и оживляли чучела голов кабанов, лосей и медведей, которых князь одолел на охоте.

Душана, одетая в шерстяное полосатое платье и соболью душегрейку, перемещалась от печи к столу в своих мягких козьих черевичках. На голове мягкая шапочка с серебряным венчиком и мелкими подвесочками над челом. Височные спиральные кольца, по три с каждой стороны, поблёскивали серебром при каждом движении княгини. На груди несколько рядов бус – сердоликовых, синего и зелёного стекла, с золотыми лунницами – оберегом Макоши.

Князь присоединился к утренней трапезе. Само собой, разговор зашёл всё о том же – посланным к хазарам ежегодным обозам с данью, которые до сих пор не вернулись.

– Надо было раньше послать, всё время тянули, а толку? – сокрушался Жлуд.

– Так ведь до последнего думали, что наберём им этого проклятого серебра да заплатим, а сроки-то и вышли, – вздохнул Черен. – Вывериц мы сполна собрали, даже больше, да ведь они, как и прежде, с каждого дыма требуют ещё и по беле, а с серебряными дирхемами, шелягами по-ихнему, сейчас совсем плохо стало, ослаб поток арабского серебра да злата, не та пошла торговля. Прежде наши златокузнецы из тех монет украшения всяческие делали, а нынче и на дань не хватает. Мало купцов идут теперь через наши земли в Итиль или Киев, особенно после того, как его захватил сначала Аскольд, не то варяг, не то нурман, а теперь новый князь пришёл, Вольг Новгородский с воями многими. Они хазарам руки на Днепре укоротили, да нам оттого не легче, напротив, чем хуже торговля становится, тем больше хазары лютуют.

– Э, боярин, – махнул шуйцей волхв Мстибог, – не в Киевщине, а в самой Хазарии корень худой торговли и уменьшения потоков серебра хоронится. И времени с тех изменений менее века прошло. Для волхвов наших, что блюдут старые коны, это и не срок вовсе, а вчерашний день. И коли истока того, что ныне происходит, не ведать, так и решить толком ничего нельзя. У хазар ведь много разного народа и вер разных, – продолжил волхв, внимательно оглядев собеседников. – По традициям древним избирали они вождя своего, кагана. Но после того как уселись сии кочевые народы на пути торговом великом, само собой, купцы многие к ним потянулись, а где купцы, там и злато, серебро, товары разные, меха, шёлк, рабы. А где деньги и торговля – там иудеи завсегда первые. И, разбогатев, порешили те иудеи, что достаточно накопили злата и добра, чтобы купить себе власть в таком удобном доходном месте и оттого стать ещё богаче, ведь им неведом Покон Сварогов про то, что лишнее ни человеку, ни любой твари божеской не надобно. Дали они денег одному хазарскому тархану именем Булан, что означает Олень на хазарском. По роду своему никогда бы тот Олень главой не стал, да весьма того желал. Жену ему дали иудейку да раввина мудрого, который советовал, кому и сколько из вельмож хазарских стоит заплатить, а кого лепше просто убить. Набрал тот Булан себе воинов наёмных и начал войну за власть. Долгая и кровавая была та война, но победил сей тархан, стал беком Хазарии, а власть кагана уменьшил. А уж его потомок именем Обадия и вовсе за каганом власти никакой толком не оставил, разве что видимость одну, как образ красный выглядит лепо, да внутри пустой. Повелел сей Обадия всем в Хазарии, кто у власти, принимать непременно иудейскую веру, синагоги поставил, школы иудейские учредил. И хотя народ хазарский не желал иудейство принимать, да власть от него уже не зависела: все должности денежные, сбор дани с торговых людей, торговля шёлком, рабами – всё это стало в руках иудеев, – неспешно поведал волхв.

– Хм, – подал голос Черен, – уселись, выходит, кровососы на самых кровеносных жилах и пировать начали?

– То-то и оно, что не ведают хитрые иудеи законов Свароговых, оттого, где б они власть ни захватили, с того начинается гибель земли сей. Вот и в Хазарии началось: торговля хуже, серебра меньше, а те, кто у власти, хотят всё больше, и оттого все злые становятся. А тут ещё и кочевники – печенеги, угры и прочие – им нет-нет да на хвост наступят, налетят, пограбят караваны, а то и грады их, и в степь уходят, пойди погоняйся за ними. Киев опять же нынче дани Хазарии не платит.

– А что ты, отче, скажешь про князя нового Киевского Вольга и бояр его, что за люди и чего ждать от них? – спросил Жлуд, потирая высокое чело удлиненного, как и у большинства северян, лика.

– Рекут люди, что он из Приладожья, а сам роду волховского, оттого к роскоши тяготения у него, как и у нас, северян, нет. Вольг был воеводой при Рароге, прежнем князе Северной Словении. А тот приходился внуком князю Гостомыслу и был родом из Вагрии, из племени бодричей, которые также происходят от тирасийцев-одрисов. И река в Варяжском Поморье по их имени Одрой была названа, отсюда и пошло их название «ободричи». Рарог племена Северной Словении объединил, а Вольг теперь ещё и Киевщину под свою руку взял, полян с древлянами.

– Сие ведь всё родственные нам племена. Тут и думать нечего, – решительно хлопнул широкой дланью по столу старый боярин Черен, – надо помощи у нового киевского князя просить! Если сей год откупимся, то другой впереди