Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

«Люди и через тыщу лет будут требовать хлеба и зрелищ», – подумал Охрим.

Четвертая обманка Телегина была настолько коварна, неожиданна и непонятна, что едва не вызвала мятеж. Атаман багренья поправил вожжи, подпрыгнул, перевернулся в воздухе и вроде бы начал падать спиной в свои сани. В этот момент и ринулись десятки казаков, дав волю коням. Но Богудай, оказывается, перелетел через сани и присел на лед, начал плясать вприсядку. А Тихон Суедов ожег своего жеребца нагайкой. Полетели бешено Михайло Балда, Гришка Злыдень, Микита Бугай, Ивашка Оглодай. Скакали рядом с ними Герасим Добряк, Гаврила Козодой, Богдан Обдирала, Василь Гулевой и казак из нечаевской сотни – Дьяк. Не выдержал и Меркульев.

«Ах, свинья! Забыл Богудай, что надо на пятый раз падать в сани, а не на четвертый!» – подумал он, отпуская вожжи.

Меркульевского коня не надо было понужать. А вот остановить его было не так просто. Пустил в галоп своего Чалого и Ермошка. Берег захлестнуло неистовым воплем. А стража выгоняла с позором Меркульева, Ермошку, Суедова, Балду, Злыдня и всех остальных нарушителей.

– Вот она – суть республикии! – обливался слезами радости Охрим.

– Зачем же я, дурак, отпустил вожжи? – сокрушался Меркульев.

– Надобно всегда думать своей головой! – решил Ермошка.

Телегин смотрел с удивлением, как выпроваживают на берег Меркульева.

– Что же это он? Я же сказал ему: на пятый раз! Озверевшие от неудачи Герасим Добряк, Гаврила Козодой, Богдан Обдирала и Михай Балда избивали на берегу Тихона Суедова. Вошку Белоносова будто ветром сдуло.

– Не горюй, Ермоша! – подошла с Глашкой Дуня Меркульева.

– Тютюря! – презрительно бросила Олеська.

Отец Лаврентий успокаивал казаков. Его крестные знамения гасили озверелость, а шутки рассеивали напряженность.

– Проживем без осетра до следующего утра!

И действительно, переживания были напрасными. Нарушителей с багренья изгоняли всего на один день. Завтра снова все будут строиться на льду в линию. Снова найдутся нетерпеливые. Завтра будут удачливо смеяться те, кто сегодня так огорчен.

– Богудай Телегин – самый честный рыбный атаман! Он даже Меркульеву не сказал, с какого разу прыгнет в сани! – выкрикнул Матвей Москвин.

– Слава Богудаю! Исполать! – ревели казаки.

– Дети! – орлино повел бровью Меркульев. Телегин лукаво сверкнул глазами, прыгнул в сани и отпустил чутко вожжи. И понеслись кони с храпом. И каждый норовил обогнать и опрокинуть другого. И кричали люди! И кричали деревья и камни! И по снежному берегу вдоль реки мчались повозки с бабами и ребятишками. А на льду хрустели и ломались с треском обводья и копылы саней, оглобли и дуги. А упавшие казаки лежали, обхватив голову руками. И перелетали через них кони. Но иногда копыта и полозья били поверженных. На второй день с багренья вылетели за нарушения больше ста казаков. Но Ермошка прорвался к саням Богудая. Рядом скакали Меркульев и Матвей Москвин. Все понимали, что Телегин остановится над самой богатой ямой. Они и Телегин лучше всех знают и чуют ятовы. Когда останавливается атаман багренья – останавливаются все. Значит, подобраться к нему надобно на ходу, до остановки. Сноровка предвещала улов. Но Меркульев поддел сани Ермошки своими обводьями, крутанул коня. Острога, укрепленная на левой оглобле его саней, кольнула Чалого. Меркульевский конь умел поддевать соперников острогами. Жеребец атамана и на берегу норовил ударить торцом оглобли любую встречную лошадь. Чалый взвился, дыбясь. А меркульевский зверь ударил его с подвертом холкой. И перевернулся Ермошка. Оказался во мгновение ока под санями. Но не удержался он и под навесом саней, покатился по льду. Крутился по глади и Чалый, обрызгивая лед кровью. Смерть приближалась стремительно. На Ермошку летела буря копыт. Но Телегин осадил своего коня и загородил лежащего на льду отрока. Даже острогу выставил на изготовку, как пику. Такого никогда не бывало. Атаман багренья заслоняет рухнувшего казака! Да и встал он не над ямами!

– Мы же не доехали до ятовы саженей двести! – ужаснулся Меркульев.

Богудай не ответил. Ермошка помог подняться своему коню, рана у него была пустяковой, кожу острогой порвало. И сбруя не лопнула. Все снаряжение лежит рядом. Улыбнулся он, взялся за пешню, чтобы пробить прорубь. В удачу верил. Вчера вечером перед сном он потер черный камушек с белым крестиком и прошептал: «Белый – нечет, черненький – чет… приди ко мне, черт. Помоги наловить осетров». Черт, разумеется, не приснился. Но он ведь, быть может, никогда ему не снился. Ермошка все это, мабуть, выдумывал для друзей, для Глашки. А больше всех любила слушать его веселые байки Дуняша.

– Черненький – чет, белый – нечет… приди ко мне, черт! – бормотал он, долбя лед, путая порядок слов в заговоре.

– Что с тобой, Ермоха? – спросил Богудай издали.

– Да так, говорю с одним знакомым, другом.

«Повредил парнишка голову» – подумал Телегин.

– А как твоего друга кличут? – ласково поинтересовался сосед Михай Балда.

– Черт! Раньше он приходил по ночам, а теперича и днем.

– Настоящий черт?

– С рогами, с хвостом.

– Брешешь, Ермолай.

– Зачем же мне брехать?

– И что черт вытворяет?

– Мои указания исполняет.

– Ха-ха!

– Что ты ржешь, Балда?

– Уморил ты меня! Ежли черт у тя в услуге, прикажи ему осетров подать в твоеную прорубь.

– И прикажу!

– Да штобы каждый пудов на восемь-девять.

– Будут и на девять.

– Ничего не будет, Ермошка! Телегин у нас седни, видно, с похмелья. Рано он встал. Не доехали мы до ятовы! Не будет рыбы!

– А мне черт приволокет.

– Давай, руби!

Меркульев и Телегин стояли в стороне, рядом.

– Ты почему, Богудай, встал здесь? Нет смысла колоть лед…

– Мне казалось, что ты нарочно опрокинул Ермошку.

– В багренье сие допустимо.

– Ермошка еще не казак! Усовестись!

– Что ты, Богудай? Я хотел попужать парнишку. А он неловкий такой, опрокинулся.

– Опрокидывать ты умелец.

– Зачем нам раздор из-за какого-то жалкого Ермошки?

– Чем же он жалкий? У него шапка соболья, шуба бобровая!

Прорубь Меркульева оказалась порожней. Ермошка пробил лед, сунул весело в воду длинный шест. До дна вроде бы достал с трудом. Вскоре он понял, что по шесту, трясь боком, всплывает к проруби огромный осетр. Как же его вытащить? Бросил он шест, схватился за багор. Сонный осетр вильнул хвостом вяло, но багор переломился, выскользнул из рук.

– Помогите! – взмолился Ермошка.

Меркульев и Телегин подбежали с баграми. Пришлось расширять проем во льду. Великанский осетр не вылез бы в обычную прорубку. Помогали вытаскивать рыбищу Михай Балда, Устин Усатый и Микита Бугай.

– Пудов девять, пей мочу кобыл!

– Не менее, в бога-бухгая!

И пошли осетры из Ермошкиной проруби один за одним. Восемнадцать глыбин вытащили. На этом рубеже повезло неожиданно еще в пяти прорубях. Остальные были пустыми. Но общий улов оказался для остановки хорошим. Особенно завидовали Ермошке.

– Богатая яма!

«Везет дураку», – думал угнетенно Меркульев, потея в добровольном покручничестве, таская одну рыбину за другой.

Ермошка поглядывал на атамана с благодарностью:

– Должно быть, умру я великим должником. Сколько добра мне сотворил в жизни атаман! В морской набег отпустил – сделал богатейным. Сейчас опрокинул мои сани над самой щедрой ятовой. Я бы ведь