Только нет зеленых чернил - Наталья Александровна Веселова

…Когда она добежала, почти весь БАО был уже выстроен полукругом, испуганными группками жались неподалеку чистенькие штабные, стояли какие-то невнятные фуражники и ветеринары, финансисты и снабженцы, а высокая тощая фигура приговоренного – в распахнутой шинели поверх рваного пятнистого белья, со скованными сзади руками, но сколь возможно презрительно поднятой совершенно седой головой – возвышалась над узкой свежей ямой, над которой не будет ни таблички, ни даже холма: ее старательно затопчут солдатским сапогами, до гладкости заровняют лопатами. Перед ним стояли десять добровольцев с автоматами – подбегая, Валерка видела их только сзади, но была угрюмая решительность в общем выражении их напряженных спин. Не соображая, что делает, она домчалась до строя расстрельщиков и встала как вкопанная в нескольких шагах справа – с открытым ртом и расширившимися до предела глазами, в одной гимнастерке, без пилотки, в огромных, не по детскому ее размеру, рыжих от старости кирзачах…

– Объявляется приговор… военного трибунала… по делу старшины третьей авторемонтной роты… – отрывисто доносилось сквозь шум обожженных берез за краем поля, – …приговор окончательный… обжалованию не подлежит…

И тут Валентин, обводивший надменным взглядом бывших товарищей, заметил свою знакомую девочку – ту самую «последнюю санитарку»; их взгляды встретились, мужчина вздрогнул, набрал в грудь воздуха:

– Ваша власть, известно, никогда детей не щадила! – гаркнул сквозь железную речь особиста его хриплый прерывистый голос. – Маленького ребенка… сволочи… в животное превратили… под осколками и пулями держите… в дерьме по колено! – И он повернул страшное, словно обугленное, лицо прямо к ней: – Что ж ты, Валерка… Они ведь родителей твоих до́ смерти запытали! Ты такая же, как я… а служишь им… чисто собачонка за миску похлебки! – И он с видимым удовольствием длинно плюнул в ее сторону тягучей бурой слюной.

– По предателю и изменнику Родины – очередями… – невозмутимо неслось откуда-то сбоку.

Но за мгновение до того, как прозвучало короткое, само как выстрел, слово «Пли!», Валерка выхватила из кармана галифе свой полулегальный, так никем никогда и не отобранный немецкий пистолет, который успела использовать лишь единожды, в памятную ночь первого на ее веку вражеского десанта, – вытянула руку и без колебаний выстрелила в упор. В тот же миг застучали торопливые автоматные очереди – и дядя Валя отчего-то долго не падал, колотясь в вертикальном положении и вскидывая босые, коркой покрытые ноги, словно танцуя дикарский танец на краю своей мелкой неудобной могилы; наконец он взмахнул драными полами шинели, как старая, подбитая камнем ворона крыльями, – но не улетел, а разом исчез, проглоченный землей и преисподней.

Валерка сунула теплый пистолет обратно в карман и быстро пошла прочь по вытоптанному тысячами тяжелых сапог сентябрьскому лугу.

* * *

Когда подтвердилось, что Валерка (собственно, теперь ее почти все звали Валерия Николаевна) беременна на третьем месяце, то молодая, по виду только что из института, безликая врачиха в женской консультации принялась заполнять бланки на анализы, и лишь несколько минут спустя ее озадаченная пациентка догадалась, что все эти обследования необходимы перед само собой разумеющимся абортом. Когда она смущенно сообщила, что планы ее совершенно противоположные, юная докторица подняла на странную старуху искренне изумленный взгляд:

– В вашем возрасте? Без мужа? Ну смотрите…

Валерка вспомнила, как в восемнадцать лет, стоя однажды в переполненном трамвае и разглядывая лица помятых жизнью сорокалетних женщин, думала на полном серьезе: «До такого возраста уж лучше не доживать. Все хорошее давно закончилось, впереди лишь бессмысленное прозябание…» Этот роковой предел ей предстояло перейти через честных семь лет (по лгавшему паспорту – пять), а выходило, что жизнь только сейчас обретает настоящий смысл…

Тем более что детей в ее дождавшейся своего счастья утробе оказалось сразу двое – редкая «королевская парочка», и они упрямо лежали в животе поперек, что неизбежно привело всех троих к милосердному кесареву сечению, чему Валерка открыто радовалась, хитро избежав немыслимых родовых мук, и удивлялась, когда другие родильницы, наученные докторами, сочувствовали: «Бедняжка… Жаль, что не получилось самой родить…» Холодным апрельским утром, под ледяным ветром, несущим сухую колючую крупу внезапного снега, из роддома ее встречала толпа сослуживцев с завода, и среди них такое количество приятных мужчин, охотно тянущих руки к белым кулькам с голубой и розовой лентами, что даже опытная нянька растерялась, не зная, кого назначить молодым папашей, тем более что бледная и грустная «мамочка» так ничего ей и не подсказала…

Но все эти многочисленные добрые друзья, еще в заводском автобусе громко выпившие за здоровье новорожденных и их матери, даже подниматься в Валеркину живопырку не рискнули, и в свою узкую холодную комнату, где нещадно дуло даже сквозь на совесть законопаченные окна, она вошла одна, неся на каждой руке по молчаливому пока младенцу, а сумку с вещами неловко втащила следом ее пожилая лаборантка…

– Валерия Николаевна, а вы теперь подайте заявление на улучшение жилищных условий… – робко посоветовала она, оглядевшись. – Полное право имеете. Как-никак двадцать лет у нас оттрубили… Должны же они войти в ваше положение…

– Да ну… – безнадежно отмахнулась молодая мать. – Бесполезно это, сами знаете…

Но заявление, ни на что не надеясь, подала. И через полтора месяца, еще из декрета не выйдя, въезжала в новую шестнадцатиметровую комнату у Лермонтовского проспекта – в малонаселенной коммуналке с двумя опрятными старушками-соседками интеллигентной наружности: во всяком случае, обе оказались бездетными вдовушками, при брошках и кружевных воротничках. Они несказанно обрадовались культурной «Валерии Николаевне» и ее прелестным «деточкам», потому что до нее в комнате, наскоро отремонтированной жэком, жили менявшие сожителей так же часто, как бутылки на столе, две сестры-алкоголички, на которых наконец, после полутора десятков лет бесплодной борьбы, нашлась какая-то управа… А поскольку как бывшие домохозяйки пенсию старушки получали ровно такую, чтобы не умереть с голоду, то они немедленно выдвинули свои кандидатуры на должность круглосуточной няни – подумав, Валерка наняла обеих, не без основания предположив, что одна старушка с двумя детьми может и не управиться… Через три месяца, прожив до копейки все скромные деньги, отложенные на смутное послеродовое время, она почти со спокойной душой вышла на работу.

Жизнь началась такая, о которой не дерзала даже мечтать одинокая женщина, какой-нибудь год назад иногда вскользь допускавшая вольную смерть по причине полной никчемности существования. Коля и Даша радовали ее спокойным нравом и ранним развитием – вот только Коленька рос здоровым, крепко сбитым бутузом с упругими щечками и сильными пальчиками, а похожая на хрупкую чайную розу Дашенька, будущая красавица, болела беспрерывно и тяжело – с периодическими больницами и неясными прогнозами, – пока ей