Только нет зеленых чернил - Наталья Александровна Веселова

* * *

В целом до Валерки на фронте никому не было никакого дела. К ней относились равнодушно-доброжелательно, иногда с жалостью – ребенок на войне все-таки, – старались подкормить лишний раз, приберегали для нее дополнительную корочку хлебушка – от случая к случаю, не все и не всегда… Но могли в сердцах и отвесить обидный чувствительный подзатыльник – такой, что можно было язык прокусить, – если от усталости или недопонимания вдруг сбоила ее обычная расторопность, а уж матюгнуть необидно или не всерьез проклясть на ходу: «Дура! Чтоб ни дна тебе, ни покрышки!» – зазорным не считали никогда. Впрочем, это последнее, только на вид смешное проклятье могло пасть в любой момент на всех без исключения: артобстрел, налет, десант – и готово. Ни на какой гроб ни один покойник рассчитывать не мог; в лучшем случае заворачивали в одеяло, когда имелось в наличии старое и никуда не годное или убитых оказывалось немного; обязательным считалось лишь прикрыть чем-то лицо, и то, если могила была не братская… Все и сами ходили чаще всего полуобморочные, стремясь покурить в любую случайно свободную минутку, потому что годами спали не больше, чем четыре-пять часов в сутки, поголовно были простужены круглый год и кашляли то сильно, как лаяли, то слабей и мягче, поливались керосином от не истребимых ничем другим вшей, ели малосъедобную бурду и мокрый серый блокадный хлеб, многие покрыты были гнойниками и зудящими опрелостями, редко имели чем почистить зубы и, если они болели, то рядовым и младшему командному составу их не лечили никогда, а попросту вырывали в медпункте, дав глотнуть перед пыткой спирту… И мысли не возникало у Валерки осуждать всех этих измученных мужчин и женщин, героически, как бурлаки с картины Репина, тянувших военную лямку, за то, что им попросту не хватало сил вникать в тонкости душевных переживаний одинокой девчонки-дворяночки, волею злой судьбы оказавшейся среди будничной грязи, крови, испражнений, обнаженных и искалеченных мужских тел, привычной, давно не вызывающей краски на лице матерщины… Да и мала она еще была, чтоб годиться в подруги двадцатилетним парням и девушкам, работавшим войну, как тяжелую работу, а во время короткого невеселого досуга мечтавшим о взрослой непонятной любви и неумело, куце и наскоро воплощавшим свои мечты, скрываясь в подсобках от приступов начальственного гнева, уворачиваясь под бомбежкой от шустрого серпа помолодевшей от легкой крови жницы-смерти. Валерка знала, что ее могли бы и спасти, если что, даже рискуя жизнью, – а потом подняли бы с земли рывком, нахлобучили на голову соскользнувшую пилотку, пошутив мимоходом: «И зачем пилотка девкам – что на голове, что между ног – одно и то же…» – и потопали бы дальше, грохоча расхлябанными сапогами… Но по душам с девчонкой эти замотанные люди никогда не разговаривали, не видя в ней ценного собеседника да и сами такими не будучи, – лишь погоняли беззлобно да шпыняли под горячую руку, а если давали черный сухарик, то потом могли и попрекнуть дармоедством. Валерка терпела, потому что все равно это было лучше и почетней, чем блокадный детдом, призрак которого неизменно маячил где-то на заднем плане ее жизни.

Но однажды в лазарете появился дядя Валя. Они потому, наверно, и сдружились, что имена им достались неподходящие: ей – мужское, а ему – женское. Он был, как девочке казалось, уже очень пожилым – в конце пятого десятка – и служил по ремонту не самолетов, а машин, коих числилось в батальоне немало, и все постоянно требовали починки – то пробитые вражьей очередью с неба, то просто готовые развалиться от старости. В лазарете дядя Валя лежал с серьезной пневмонией, причем одно время военфельдшеру даже казалось, что он обязательно умрет: драгоценный сульфидин извели на раненых, а воспаление легких, как известно, больше ничем эффективно не лечится. Валерка пожалела хрипло ловившего ртом воздух высохшего «старикана» и самочинно взялась, хотя никто ее не просил, ставить ему маленькие круглые банки на костлявую спину: в спасительность этой странной, похожей на фокус с огнем и стеклом процедуры отчего-то свято верила все Валеркино детство тетя Шура, умевшая мгновенно утыкать спину кашлявшей племянницы парой десятков стеклянных баночек, присосавшихся намертво и звеневших при любой попытке пошевелиться. С не сопротивлявшимся от крайней слабости дядей Валей у нее с первого раза это получилось ловко, почти как у покойной тетушки, и, когда через двадцать минут банки со смешным чмоканьем были отлеплены от спины больного, тот спокойно уснул на животе, впервые за много дней не задыхаясь от сухого изматывающего кашля. После третьего сеанса у него вдруг стала обильно отходить среди ночи густая гнойная мокрота, а утром температура разом упала с сорока до тридцати шести. Фельдшер задумчиво выслушал и выстукал его, отметил резкое уменьшение хрипов – и поманил рукой пробегавшую Валерку:

– Дядь Валь, посмотри на эту девочку Валеру, – сказал он, приобняв ее за плечо. – И запомни ее хорошенько: она, похоже, тебе жизнь спасла своими банками. Кто бы мог подумать! Мы даже не знали, что у нас тут есть эти стекляшки, а она, вишь, не поленилась их найти и тебе по собственной инициативе ставить.

Фельдшер ушел по своим делам, а Валерка склонилась над больным: надо было обтереть его от пота и дать положенные порошки.

– Валера, открой тумбочку… – прошептал дядя Валя. – Посмотри там… в бумажку завернуто… Ребята из гаража принесли, а мне сейчас ничего не хочется…

В серой занозистой бумажке оказались два довольно крупных, поблескивавших кристаллами кусочка колотого сахара.

– Возьми себе, – сказал он. – Тебе нужно, ты все время бегаешь, а я лежу…

– А вы – больной, – строго сдвинула брови санитарочка. – Вам надо выздоравливать.

Мужчина слегка улыбнулся:

– Уговорила. Давай так: один тебе, один мне…

На это Валерка согласилась – уж очень аппетитно выглядел сахар, да и знала она давно: рассосешь такой вот обломочек – так до вечера и ноги полегчают, и голова прояснится.

– Хорошо! – Она радостно закинула в рот свою долю. – Только чтоб без обмана – теперь вы. – И она поднесла к его губам второй сахарный осколок.

Дядя Валя покладисто протолкнул его за щеку, проводил взглядом Валеркину руку и вдруг тихо заметил:

– Ты из «бывших»…

– А вы откуда знаете? – растерялась Валерка.

– Руки, – опять улыбнулся он. – У девочки рабоче-крестьянского происхождения таких рук быть не может. Хоть мазутом их перемажь, хоть в щелоке стирай с утра до ночи. Не скроешь породу-то… Барышня ты.

– А… а вы? – глупо спросила Валерка, в сознательной жизни меньше