Только нет зеленых чернил - Наталья Александровна Веселова

взрослая, матерая, нанюхавшаяся крови и пороха, – она по-девичьи наивно столько лет пестовала утешительную сказку о том, что и для него это воспоминание – сокровенное, заветное, самое чистое… И когда-нибудь, провожаемый завистливыми взорами соседок по длинному колену темного, как тоннель подземки, коммунального коридора, он вдруг войдет, пригнув голову под низкой притолокой, в ее угловую дверь рядом с уборной, устало прислонится к обшарпанному косяку и тихо скажет: «Наконец-то я тебя нашел…» И Валерка заплачет от счастья.

Теперь, стоя на палубе, она подстерегала его – не выйдет ли освежиться, – сама не зная, чего именно ждет; возможно, просто хотелось стать одним из его воспоминаний, верней, получить хотя бы одно лишь для них двоих – общее…

Что и говорить, красивый был парень этот Женька, сержант – водитель полуторки, развозившей самые разнообразные грузы по всему аэродрому, от живых кур до самолетных шасси. Не одна она оказалась зачарованной: редкая, истинно морская синева больших мальчишеских глаз, темные волосы с легкой курчавинкой, которую не смогла извести и уродливая уставная стрижка, тонкая, но сильная мужская грация, делавшая изысканно-нарядными даже застиранную гимнастерку, даже кривые рыжие кирзачи, даже бурый от старости ватник… Амуниция сидела на нем изящно и ловко, словно подогнанная, – а на самом деле так казалось из-за того, что вся непростая стать и осанка красавца-сержанта выдавала в нем уходящую со сцены жизни высокую человеческую породу. «Из бывших парень-то… Как и я», – задерживая на нем любующийся взгляд, неизменно автоматически отмечала Валерка. Шансов у нее не было. Во-первых, к Женьке всегда стояла искренне презираемая им очередь из рядовых и сержантов женского пола, а во-вторых – вспоминалось это нечасто, но, приходя на ум, обжигало, как незаслуженный удар кнута, – Валерка просто не вышла возрастом. В историческом декабре сорок третьего «воспитаннику» Валерке даже по документам, выправленным когда-то с легкой руки сердитого дивизионного комиссара, было всего четырнадцать с половиной, а на самом деле ей и сама природа еще не позволяла заглядываться на противоположный пол: она даже девушкой в полном смысле пока не стала, а уж метить в женщины… Имелось, правда, одно шаткое преимущество: служба при лазарете всегда оставляла надежду, что возлюбленному понадобится ее помощь, – и вот тогда… Вдруг получит он легкое – обязательно легкое, иначе отправят в Ленинград, и пиши пропало – ранение, и оставят его после удаления какого-нибудь крошечного осколка из, допустим, мякоти плеча на лечение у них в палатке… Тут-то она себя и покажет! Все знают, что только Валеркины перевязки не приносят боли, она быстрей всех подаст крепкого горячего чаю, украдкой подлив туда чайную ложечку спирта, поправит подушку, принесет второе одеяло в прохладную ночь – да хоть слово ласковое на ходу бросит – все ж сердцу веселей!.. Немало может облегчить внимательная санитарочка раненому солдату тяжелую госпитальную жизнь, и не испытать за это благодарность может только чурбан неотесанный… А уж от благодарности до любви… И тогда он однажды скажет: буду, мол, ждать, сколько потребуется, пока ты станешь взрослой! То-то ядом изойдет вся эта очередь из крашенных стрептоцидом красноруких прачек и лахудр-связисток, истово щиплющих себе щеки за его спиной, чтоб изобразить здоровый румянец…

И грохочущей судьбоносной зимой, во время тяжелых боев за Ленинград, когда только что прорвали ненавистную блокаду, его, раненого, действительно внесли на носилках в лазарет, как она и мечтала. С лицом цвета сухой земли и в насквозь мокром от крови ватнике. Полуторку накрыло бомбой, водителя изрешетило осколками. Он, как все думали, умирал – но парадоксально находился в полном сознании, блуждающий взгляд разом выцветших, уже смертной пеленой подернутых глаз словно искал кого-то среди снующих белых халатов. Не соображая, что делает, Валерка упала на колени перед носилками, не в силах и слова вымолвить, – да и что она могла сказать, девчонка, взрослому человеку? Но он вдруг разлепил голубоватые, как из растрескавшейся глины вылепленные губы и попросил чуть слышно: «Поцелуй меня… Не так страшно будет…» Девочка наклонилась и прижалась к его ледяному рту своими дрожащими от ужаса, но обжигающими губами, оторвалась – и задохнулась от счастья и боли. И он едва приметно улыбнулся – казалось, даже потеплел цвет лица и синей стали глаза, будто подснежники глянули из-под серого льда. «Не забуду… Жив останусь – найду… Что бы ни было…» – несмотря на абсолютный трагизм ситуации, убедительно прошептал Женька, но два санитара шустро подхватили носилки и поволокли в операционную. Через два часа, поражаясь невероятной живучести жестоко покромсанного сержанта, его отправили в тыл, и о судьбе этого разом перевернувшего ее унылую девичью жизнь яркого человека Валерка ничего не знала следующие двадцать лет. До сегодняшнего дня, когда он вдруг оказался на встрече однополчан, найденный и приглашенный одним из них – бывшим старшим техником, а ныне гордым капитаном ленинградского речного трамвайчика…

С Победы прошло девятнадцать лет; с того дня, когда мраморно-белого, не отошедшего от хлороформа предварительно полупрооперированного Женьку на ее глазах погрузили в машину с другими тяжелоранеными, – двадцать с половиной. А он остался все таким же бесспорным красавцем, только обрел дополнительную, неотразимую мужественность: нимало не потускнели глаза цвета морского прибоя, зато четче и резче стали черты замечательно правильного лица, будто созданного вдохновенным скульптором Возрождения, раздались вширь плечи, движения утратили юношескую прыть, зато обрели мужскую основательность… Бравый капитан плавающего трамвая, вырядившийся по такому случаю в белый китель с погонами, померк в глазах сорокалетних огрузневших женщин, когда-то оставивших свое здоровье и красоту на тяжелой и в основном неблагодарной службе в батальоне аэродромного обслуживания. Все они облепили одетого в простой костюм с галстуком, приехавшего из дальней деревни где-то на Ильмене бывшего водителя Женьку – ни одна из них его не забыла, зато он, совершенно очевидно, сберег в сердце только мужские имена фронтовых товарищей, а женским не придавал значения ни тогда, ни теперь. «А меня вспомнит… – с колотящимся сердцем стоя теперь на палубе, думала Валерка. – Сейчас, если выйдет, напомню – и узнает… Не может не узнать… Я ведь в конечном счете именно этим поцелуем его на земле и удержала, наверное…»

И Женя правда ухитрился ловко улизнуть от постаревших девушек в шерстяных кофточках поверх цветастых платьев – и выбрался с папиросой на палубу, пристроившись в закутке, где меньше дуло. Там-то Валерка его и выследила – подошла и достала из сумочки сигарету. Со скрежетом качался неподалеку корабельный фонарь, обдавая их неряшливыми пятнами голубоватого света, как холодной водой, одна за другой улетали по ветру погасшие спички, которыми он пытался, но так и не сумел обеспечить ей удобное прикуривание, – и наконец,