Только нет зеленых чернил - Наталья Александровна Веселова

Июльский прозрачный рассвет неторопливо входил в силу, розовое солнце уже вовсю резвилось на лицах обоих однополчан. Евгений слушал потрясенно, потом только и выговорил:

– Да-а… Вот это жизнь… А мы там, в деревне, в почти собственном доме, еще на свою жалуемся и ленинградцам завидуем… – Он осторожно взял Валерку за руку и держал, не отпуская: – А знаешь что? Давай сбежим? Кораблик наш швартуется, все пьяные кругом – и не заметят… А мы погуляем, да? Давно я в Ленинграде не был, после госпиталя только заскочил проездом – и, прямо скажем, ничего хорошего. А сейчас… – В немом восхищении он очертил свободной рукой полукруг над золотящимися невскими водами.

Валерка внимательно вгляделась в красивое лицо когда-то до темного детского ужаса желанного и недоступного мужчины, который – она безошибочно чувствовала это своей стремительно просыпающейся только женской частью души – сегодня уже весь ее. Ненадолго. Но больше и не нужно.

– Конечно, – просто ответила она и со значением легонько пожала его так им и не отнятую крупную шершавую ладонь.

* * *

Один плюс у этой до неприличия перенаселенной коммунальной квартиры все-таки был: десятки разных людей, сновавших по узкому темному коридору с кипящими чайниками в руках или вафельными полотенцами на плече, заняты были в основном тем, чтобы не оступиться на старых гуляющих досках или не обварить кипятком соседского ребенка, путающегося под ногами, и не получить за это в зубы от его родителей, – потому никто не вдавался в подробности, что это за красавец-мужчина в костюме и с галстуком пробирается среди сундуков, велосипедов и ножных «Зингеров»[43] вслед за инженершей к ней в комнату. В конце концов, может, тоже инженер, и они там у нее в комнате сейчас за свои мудреные чертежи сядут – даром что она в отпуске… Общий моральный градус в этом гиблом человейнике был уже давно серьезно снижен, и одинокие женщины, дерзко посмевшие к себе кого-то привести, не подвергались особому остракизму – потому что слишком уж много здесь проживало незадачливых вдовиц, разведенок и брошенок, и почти к каждой кто-то захаживал, да не утром, а прямо под ночь. Сегодня Валерка впервые получила повод об этом серьезно задуматься – и мысленно сразу немного успокоилась, в очередной раз убедившись, что никому до нее попросту нет дела. Да и комнатенка ее оказалась удобно расположенной – как раз на изломе хитрого кривого «колена». Она повернула ключ, распахнула дверь и вошла первой. Солнечный свет не лился, не струился, не падал в два ее окна – он хлестал в крошечную бедную комнатку, почти осязаемо затопляя ее словно расплавленным золотом, и они неистово целовались в этом ослепляющем душном потоке, где глаза видели еще меньше, чем в ночной темноте. Не было ни стыдно, ни страшно, ни совестно – солнце омывало чище воды, но оно же и глядело беззастенчиво и презрительно на очередную скучную людскую страстишку, которую захотело б – спалило дотла, захотело б – погладило и ушло…

Оно выбрало второе и нырнуло в случайное палевое облако, подсветив его изнутри оранжевым. Валеркин любимый уснул на ее узкой кровати, обхватив единственную подушку и отвернув лицо, – и немудрено: ровно сутки, как он сошел с новгородского поезда в когда-то равнодушно изгнавшем его городе, пыльным днем одиноко бродил по обязательному для любого приезжего Эрмитажу, с вечера до утра пил на дурацком кораблике водку с постаревшими однополчанами, отбивался от пьяных женщин, а от одной даже не сумел отбиться – хотя в роковой момент сраму не поимел… Она думала, что станет с нежностью беречь его сон, осторожно поправлять одеяло, как когда-то раненым в лазарете, согласна была и наглую изумрудную муху поймать в кулак, если та вдруг опрометчиво приблизится… Отодвинувшись на самый краешек постели, Валерка притянула себе под голову тощенький уголок подушки, прикоснулась щекой к Женькиному крутому плечу и на секундочку прикрыла глаза от счастья.

А когда раскрыла их, солнца уже не было ни в одном из окон, Евгений стоял посреди комнаты в брюках и мятой белой рубашке с поднятым на уши воротником, засовывая голову в петлю уже завязанного тонкого галстука, как в удавку, и был приметно раздражен теснотой с обилием готовых упасть отовсюду вещей: он успел смахнуть со стола откидной календарь, зацепить локтем хлипкую этажерку с книгами, задрожавшую, как барышня, готовая грохнуться в обморок, и спиной врезаться в расписанную драконами китайскую ширму с толкучки.

– В умывальнике вода кончилась, а чайник пустой, – сказал он с детской обидой, увидев, что любовница проснулась.

Было очевидно, что ему зверски хочется пить, – даже губы потрескались, словно вспомнили батальонный лазарет, склонившуюся большеглазую девочку в белой косынке… Валерка подхватилась, остро сожалея, что глупо и пошло заснула в самое важное утро своей жизни, и искренне не понимая, как такое могло случиться.

– Я сейчас… За водой сбегаю… Поставлю чайник…

Непроизвольный отстраняющий жест, сделанный им в ту же секунду, ей предстояло с горечью вспоминать еще долго: Женя дважды словно оттолкнул ее от себя обеими раскрытыми ладонями, одновременно скорчив умоляюще-неприязненную гримасу:

– Ох, не надо… Только не суетись, пожалуйста… Я на улице найду где попить, все равно мне надо идти, у меня сегодня еще… – И уже не такие прекрасные, как несколько часов назад, слегка увядшие и подпухшие глаза некрасиво заметались, пока он судорожно пытался выдавить правдоподобное объяснение. – Я другу… детства… обещал…

– Да я понимаю. Иди, конечно… – такими же сухими, как у него, губами, проговорила Валерка. – Отвернись, я встану проводить.

Она почему-то верила в кинематографичное прощальное объятье на последнем пороге, какие-нибудь заветные, незабываемые слова, которые можно будет потом смаковать всю жизнь и, вспоминая в трудные моменты, вдруг обретать заповедную силу…

– Да не вставай ты, тут вдвоем не развернуться. – Он махнул рукой. – Не маленький, не заблужусь… Ну, пока. – Поколебавшись секунду, он все-таки сделал шаг к кровати, нагнулся и виновато потерся носом о ее висок. – Все будет хорошо. – Это последнее он сказал таким тоном, каким говорят, когда уверены, что ничего хорошего не предвидится очень долго.

– Я знаю, – шепнула Валерка.

– Ну и умница. – Женя выпрямился и взялся за медную ручку двери. – Кстати, тебе говорили, что ты во сне ужасно кричишь? Просто воешь. Даже жутко… Но это ведь война, да?

Она медленно наклонила голову, с ужасом чувствуя, что еще полминуты – и не выдержит, случится что-то такое… такое…

– Да… Ты уж уходи скорей… – беспомощно прошептала она.

Валерка еще с общежития знала, что иногда кричит по