Только нет зеленых чернил - Наталья Александровна Веселова

– Я понимаю, что через двадцать лет меня трудно узнать: я теперешняя – и та смешная девчонка в лазарете – разные люди, но ты же не можешь не помнить…

Неверный свет в этот миг задержался на его лице, и Валерка увидела что-то вроде лукавого напряжения мысли:

– Э-э… В лазарете у меня, кажется, только с одной… э-э… девушкой было… Но определенно не с тобой: та была брюнетка – и высокая такая… – («Зинаида! – тотчас поняла Валерка. – Значит, все-таки одна из наших его заполучила тогда… Ну ничего, ее все равно убило в январе сорок четвертого, почти сразу, как Женю увезли…») – Прости, я, наверно, забыл… Столько лет прошло… Ты и я – мы?.. – И он застенчиво улыбнулся, как если б речь шла о смешной, ускользнувшей из памяти шалости.

Умом Валерка и раньше отлично понимала, что все мечты ее – пустая блажь, всерьез она, разумеется, не ожидала его внезапного «пришествия» – но вот поди ж ты! – сердце упало, а голос стал хриплым и жестким:

– Нет. Мы с тобой лишь один раз поцеловались. Когда тебя еле живого в лазарет принесли. Перед операцией. Ты попросил меня поцеловать тебя, а потом сказал…

– Серьезно?! – Женя непроизвольно схватил Валерку обеими руками за плечи, разворачивая к себе; по лицу его плясали тени вперемешку с огнями набережной: кораблик подваливал к причалу у Петропавловки. – Ну надо же, как здорово! Нашелся единственный человек, который рассказал мне хоть об одном событии, которое произошло в тот отрезок времени! А то ведь я по-настоящему в себя пришел только в Свердловске, в госпитале, после уж не знаю какой по счету операции! И немудрено – от одного хлороформа можно всей памяти лишиться. Последнее, что ясно помнил, – это как «Хенкель»[42] надо мной заходил. Потом – вспышка, боль адская, показалось, что на куски разорвало, успел подумать: «Конец», дальше темнота – и все. Очнулся в глубоком тылу… А оказывается, я даже девушку за это время успел соблазнить! – Быстро серебреющее, уже рассветное небо отразилось в его смеющихся глазах. – Вот спасибо тебе! Как хоть звать-то тебя, красавица?

Она уже пришла в себя, уверенно улыбнулась:

– Меня зовут Валерия. Я была кем-то вроде «сына полка», только дочерью. И по возрасту тебе не подходила. Но тот случай запомнила навсегда, потому что девушка обязана помнить свой первый поцелуй… – («И, похоже, последний», – добавила про себя.)

Евгений взял ее за руку:

– Я очень рад, Валерия… Коротко как – Лера, наверное? Досталось тебе, Лера, похоже… Смотрю, три медали у тебя. Ну, «За оборону…» у меня тоже есть, как почти у всех нас, а вот «За отвагу» и «За боевые заслуги»… Их просто так не дают.

– Первую за спасение политрука дали в сорок втором – да что толку: он потом все равно погиб, когда финский десант на нас бросили. Вторую – как раз за тот самый десант. Я там в окопе из трофейного пистолета выстрелила, когда приказали держать левый фланг. Ну приказали – я и держала. И, как потом оказалось, случайно важного фашиста повалила, командира того десанта… Обезглавила врага, так сказать… Финна потом живьем взяли, и он много чего интересного сообщил, – уже спокойно рассказала Валерка. – А ты сам как? Долго поправлялся?

Он нахмурился:

– Долго. Почти два года. Всего ведь искромсало вдоль и поперек – думал, инвалидом стану. Но ничего, выкарабкался кое-как… До Новгорода добрался – родители-то ссыльные у меня, дворяне бывшие, – ну, нас Киров из Ленинграда и турнул на 101-й километр, мы у родственников поселились. Приехал – ни дома, ни родственников. И от Новгорода мало что осталось. Но опомнился, поступил в институт, выучился на агронома… Женился на студентке медицинского, она потом врачом-терапевтом стала. Послали нас вместе работать в деревню – называется Устрека, прямо на озере Ильмень стоит, красота неземная… Полдома от совхоза выделили, с отдельным входом. Ничего, живем вот уже почти пятнадцать лет. Два парня у нас, одному тринадцать, другому девять. Все как у людей. Не жалуюсь… А ты? Замужем, детишки? Работаешь кем? – И было видно, что ему действительно интересно, как складывается жизнь девчонки, подарившей ему свой первый поцелуй, о котором он ничего не помнит.

Валерка отвернулась и, облокотившись о фальшборт, устало смотрела на бурлящую черную невскую воду.

– Я инженер на заводе, – коротко рассказала она. – Мне трудно пришлось. Нам, женщинам, вообще трудней, чем вам, извини. Особенно, когда война по тебе прошлась, как трактор. Я ведь, знаешь, два года себе накинула, когда на фронт сбежала, чтоб с ходу обратно не отправили. Поэтому в сорок пятом, когда вернулась домой, мне по документам было шестнадцать, а на самом-то деле четырнадцать… До дома, правда, дошла – но его снарядом разрушило. В моем случае это к счастью оказалось: если б уцелела жилконтора с документами – тут бы меня и в детдом. А куда мне в детдом, я же на войне, считай, целый университет прошла… А так – паспорт получила, устроилась на завод ученицей токаря, общежитие дали, вечерами училась в средней школе. Потом попросила направление в вуз – тоже на вечернее. Так и выучилась без отрыва от производства – какой там муж, какие дети! Как до койки добиралась – замертво падала, но ничего, не впервой же: война научила не разнюниваться. Когда стала инженером – комнату предоставили у Нарвской заставы, в странном таком доме: там монастырское подворье раньше было, а со двора – дом с монашескими кельями. Войдешь в квартиру – сразу длинный коридор, вдоль стен – комнатки. Монахи по одному жили, а теперь и по шесть человек в каждой бывает… Кончится один коридор – сразу маленькая площадка с туалетом комнат на сорок, поворот – и еще один такой же коридор (мы «коленами» их зовем), за ним опять площадка с уборной – и следующий… Дальше я не ходила, надобности нет. Мое «колено» третье, комната у туалета, зато угловая, в два окошка: летом пекло, не вздохнешь лишний раз, а зимой мороз, никакое утепление не помогает. Есть общая кухня, но по-настоящему страшная – синие закопченные стены, темень круглые сутки: одна голая лампочка под потолком, и ту крадут через день; плиты в ряд. И такие личности ошиваются, что лучше не сталкиваться… В общем, я плитку у себя в комнате поставила – да и не готовлю почти, ведь на заводе обедаю шесть дней в неделю. И умывальник за ширмой держу, чтоб по утрам не на кухне перед всеми… Так и