Только нет зеленых чернил - Наталья Александровна Веселова

раньше не покупала, а тут вдруг подвернулись под руку – в качестве закуски. Поднялась в свой номер, выпила без отрыва полный стакан горько-терпкого напитка, предназначенного строго для женщин в радости и в горе, зажевала сырком… Сунулась в сумку за смартфоном – и вместо него вдруг вытащила мамин альбомчик – размером чуть больше того же гаджета, как оказалось, заблудившийся и застрявший в непознаваемых недрах современной дамской сумочки с тех пор, как еще в прошлый приезд там очутился. Она прилегла на широкую удобную кровать поверх покрывала и стала проглядывать черно-белые древние фотографии. В основном они изображали маму-девочку с ее собственной матерю – бабушкой Изольдой – в неулыбчивом Ленинграде и советские лозунги вроде «Слава КПСС!» на заднем плане… Вот ест мороженое из простого бумажного стаканчика, вот катается на карусели верхом на лакированном коньке-горбунке, вот стоит в школьном платье с белым фартуком и держит в руках непропорционально огромный, похожий на цветущий куст букет гладиолусов – не иначе, пошла в первый класс… «Эту девочку убьют. Придут и попросту застрелят. Как странно. Но что-то же она сделает такое, что с ней так поступят? Неужели всего лишь переспит с чужим мужем? Нет, это неправильно как-то. Не может быть». Над одной из карточек прозрачная пленка почти оторвалась – и Стася перевернула выпавший снимок, где за столом, заваленным книгами и бумагами, в непринужденных позах сидели четыре юные девушки в советской школьной форме – одна из них оказалась ее очень хорошенькой матерью-школьницей, – а рядом с ними в странной летящей позе – словно подпрыгнул и завис – помещался расплывчатый паренек их же возраста. «Он, наверно, снимал с выдержкой, – догадалась Стася, – и ему не хватило какой-то секунды, чтобы занять место рядом с остальными, замереть и получиться четко». На обороте, на уровне каждой из пяти голов, маминой рукой, только чуть более детским почерком, карандашом были написаны имена и фамилии. Стася какое-то время глядела на них со смутным узнаванием – а потом лихорадочно выхватила из сумки смартфон.

Ну конечно! Это те же самые имена! Доступ к маминой соцсети она получила очень легко, еще когда, желая пригласить на похороны каких-нибудь знакомых, решила разместить на ее странице извещение о смерти и времени прощания. Пароль и разгадывать не потребовалось – дата рождения любимого внука, ничего другого и не придумать… Выложив объявление, Стася пробежалась по списку друзей, увидела нескольких подружек, в прошлом знакомых и ей – но неизменно неприятных (кстати, ни одна на похоронах не появилась, может, кто из этих? – ну, с этим-то Миша точно разберется), потом с ленивым любопытством заглянула в закладки… Там были они и только они, друг под другом, – как теперь выяснилось, те самые школьники с черно-белой фотографии, кроме одной девочки и самой мамы. Она сразу же проверила: все трое – петербуржцы, в друзьях и подписчиках никто из них не значится, заявок в друзья им мама тоже не подавала, – выходит, просто следила за ними, желая оставаться незамеченной… Все так же лежа на умиротворяюще мягкой казенной кровати, Стася бегло просмотрела сначала женские аккаунты: пожилые дамы, ничего особенного. Одна красавицы тыквы, каждая с Золушкину карету, да кабачки-дирижабли на даче выращивает, другая постит мнимо умные изречения и позирует за роялем; мужчина, похоже, верующий, у него сплошь крестные ходы да чудотворные иконы, но живет, похоже, где-то в Тмутаракани, потому что в ленте все сельские пейзажи… Немного подумав, она сделала снимок их общей фотографии и отправила обеим женщинам – мужчине поостереглась, мало ли что – и честно написала, чья она дочь, где и что случилось с мамой, попросив ответить, если те вдруг вспомнят что-то из ее ленинградского прошлого. Потом отложила смартфон на тумбочку, откинулась и закрыла глаза: «Ну да, конечно. Мама увела у одной из них вот этого самого размытого парня – а та через сорок лет спохватилась и жестоко отомстила. Как романтично… Жаль, что совершенно неправдоподобно».

* * *

– Прекрасно помню, когда Андрюша сделал эту фотографию, – сказала одна из двух рано постаревших дам, что сидели напротив Стаси за белым кухонным столиком. – Мы как раз работали над первым выпуском… Да, вы правы, поставил недостаточную выдержку и не успел добежать. Потратил последний кадр на пленке, поэтому пришлось отпечатать как вышло. У каждого из нас была такая карточка – при обысках изъяли. Не представляю, как у вашей мамы сохранилась…

Стася до сих пор не могла избыть тихого изумления при виде этих двух женщин, ровесниц ее матери. Только ту – в упругих локонах, ярких блузках, серебряных браслетах – часто называли на улице «девушка», и не зря: выглядела она действительно лет на пятнадцать моложе своего зрелого возраста, и даже не потому, что слишком уж педантично ухаживала за собой – нет; вероятно, на ней четко сработала знаменитая «лженаука генетика», поддержанная в целом нетрудной и спокойной судьбой: периодические «жестокие драмы», переживаемые матерью, скорей взбадривали ее, придавая жизни необходимую «перчинку» и полнокровность, и в целом служили той же цели. А теперь перед Стасей сидели две интеллигентные, чем-то даже похожие между собой бабули-пенсионерки, иначе не скажешь. Она бы не задумываясь уступила любой из них место в метро… Обе сразу же тепло откликнулись на Стасины письма, ужаснулись судьбе ее матери, предложили немедленно встретиться втроем в Петербурге, дали адрес где-то в зеленом, спокойном Дачном…

И вот сидели перед ней за кофе, дымившимся в тонких, несерьезного вида чашечках костяного фарфора (перед гостьей поставили внушительную глиняную кружку, как для пива) – обе в унылых опрятных кофточках на пуговицах, средней длины трикотажных юбках, с одинаковыми «старческими» стрижками, с обвисшими морщинистыми лицами и когда-то давно раз и навсегда потухшими глазами. Одна всю жизнь и до сих пор преподавала музыку в школе, другая вообще не смогла после тюрьмы получить приличную профессию, сорок лет работала то здесь, то там, а сейчас устроилась в регистратуру своей районной поликлиники и была, наконец, довольна: ее многочисленные возрастные болячки лечили как у сотрудника – бесплатно, хорошо и вне очереди. Подумать только – эти ничем не выдающиеся из толпы бабушки когда-то ухитрялись состоять в антисоветской организации и пытались бороться со всемогущей и, как всем тогда виделось, несокрушимой советской властью! Наивно, конечно, по-детски – но все же! Это ж какой храбростью нужно обладать! Или глупостью? И ее мать, стало быть, тоже… Но она ведь не сидела в тюрьме? Или это просто скрыли от Стаси? Может быть, после всего того кошмара бабушка увезла маму в Москву, чтобы спрятаться от позора и людского