Только нет зеленых чернил - Наталья Александровна Веселова

стало, когда я открыто заявила, что верю и молюсь. А меня давно еще бабушка научила 90-й псалом читать от всякой напасти. Так оказалось, что это у них считается магическим заклинанием и они все мечтают его выучить. Он начинается: «Живый в помощи…» Так они придумали жуткое название: «Живые мощи» – и все как одна умоляли меня переписать. Я его там раз пятьсот, наверное, переписала – и мне за это то карамельку «Театральную», то морковку чищеную… Это только здесь кажется – ерунда, а там… Впрочем, иногда платили сигаретой с фильтром – роскошью считалось… Они все были дремучие и животно… нет, дьявольски жестокие, но во всякую мистику верили безоговорочно…

– И не только верили, но и общались с нечистой силой, кажется. По́ходя так, безо всякого страха. Помнишь это гадание на книге? Ну, когда книгу насаживают на карандаш и держат вертикально, руками не трогают… И девица-зечка обращается вроде как к духу: «Если да – кувыркнешься один раз, если нет – то два!» – и задает вопрос. Так вот – вертится книга-то! Я сперва думала – подстроено, попробовала сама – кувыркается, хоть ты что делай!

– Нет, у наших другая игра была – в «принцессу». Это когда одна девица лежит на столе, а вокруг стоят десять-двенадцать других, подсунув под нее каждая по два мизинца. При этом воют особое такое заклинание-просьбу – непосредственно к сатане, просят поднять ее… И представь, с последним словом они делают мизинцами усилие – и та подлетает вверх! Ее ловят, чтоб не расшиблась… Если ты просвещенный человек, но неверующий, то там поверишь, никуда не денешься. Потому что близость темных сил ощущается всеми как нигде… Ну а дальше – кому кто милей: Бог или лукавый… И жестокость – нечеловеческая. Если бьют, то именно чтобы изуродовать, искалечить навеки, а любовь… То, что там называется любовью, – это… это…

– Можешь не говорить. Я помню, как, когда прибывал новый этап, коблы выстраивались вдоль его пути и высматривали себе хорошеньких «ковырялочек»… И, когда тех новеньких разводили по баракам… О нет, не могу… Я как будто в аду побывала…

– И хватит мемуаров. И так сорок лет снится… – встряхнулась какая-то из старушек. – Станислава! С Андреем точно не хотите пообщаться? Все-таки он один из нас… Кто убил вашу маму, он, конечно, не знает – откуда, сколько лет-то прошло с тех пор, как он видел ее, – но вдруг расскажет что-нибудь важное о прошлом, чем черт не шутит… Дать его номер телефона? Он, может, в соцсеть еще долго не заглянет. А не то давайте так сделаем: я ему ваш номер сама пошлю и опишу коротко, что и как. Захочет – сам позвонит… Согласны?

* * *

Он позвонил через час, когда Стася устало выбиралась из ямы метро на другом конце города. Низкий и красивый, но взволнованный, почти заикающийся мужской голос, за которым почему-то вставал образ старого, опустившегося и небритого интеллигента, частил и частил в трубку:

– Как убили?! Застрелили?! Но это же полный бред! Кто вообще это мог сделать?! Как вас? Станислава?! Я выезжаю в Питер, сейчас дойду до дома и сразу прыгаю в машину! Буду уже под ночь, а завтра утром нам надо встретиться! Или даже сегодня поздно вечером – не-ме-длен-но!

– Боже мой… Зачем такая срочность… – едва вставила в поток его сознания ошеломленная небывалым напором Стася.

– Зачем?! – почти рявкнул мужчина. – Да затем, что это я – я собирался грохнуть вашу чертову мамашу, но передумал! И кто-то сделал это за меня – вот зачем!

Глава 3

Второй выстрел

Нам в сорок третьем

Выдали медали

И только в сорок пятом —

Паспорта.

Юрий Воронов

Июльские ночи уже не белые – заря с зарей не сходится над салютующими друг другу в дымчато-фиолетовом мареве пролетами питерских мостов – и не такие уж и теплые, если днем не ударил вдруг по городу редкий, тяжелый и влажный зной. А на верхней палубе юркого речного трамвайчика, спокойно подныривающего под неразведенной частью любого моста, и вовсе гулял крепкий невский бриз, напоенный ночным ледяным дыханием недалекой Ладоги, и рвал с Валеркиных плеч шелковый светлый пиджачок с тремя медалями – «За отвагу», «За боевые заслуги» и «За оборону Ленинграда». Ее ради праздника тщательно сооруженную умелым парикмахером модную прическу с начесом разбойник-ветер уже зверски разрушил, как варвар средневековую крепость, из-за чего ей пришлось по-крестьянски повязать косынку под подбородком: сколько-нибудь прилично прибрать густо облитые лаком волосы не представлялось возможным. Впрочем, возвращаться в кают-компанию к подгулявшим фронтовым товарищам ей уже не хотелось. А хотелось, если честно, сбросить дурацкие остроносые лодочки на шпильке, прыгнуть за борт и – нет, не утопиться, а вплавь добраться до ближайших гранитных ступеней, босиком добежать до дома и упасть лицом в подушку. Именно сегодня, на спонтанной встрече фронтовиков их БАО, Валерка в очередной раз остро осознала, что жизнь ее плавно идет в совершенно определенном направлении: псу под хвост. Причем при более или менее устоявшемся внешнем благополучии. По паспорту, полученному в победном году, она уже отпраздновала тридцать пять, и ни одна душа на свете не знала, что на самом деле ей месяц назад исполнилось только тридцать три года. У нее нет и не было мужа, а значит, и детей не предвидится. Да что там детей – до сих пор она и поцелуй-то узнала один-единственный, и даже неизвестно, был ли то действительно поцелуй или химера… А сегодня этот поцелованный ею когда-то мужчина, вероятно, залихватски опрокидывающий там, внизу, в бордово-плюшевом корабельном салоне, одну стопку водки за другой, благо павших товарищей, которых нужно помянуть, не чокаясь, за четыре года войны накопилось достаточно, – этот мужчина, ровно двадцать лет назад обещавший не забыть и найти, что бы ни случилось, просто не признал ее, когда все здоровались: скользнул вежливым взглядом – и только. Когда Валерка сказала, что служила в лазарете: «Разве не помнишь?!» – он равнодушно бросил: «Конечно, помню…» – и принялся трясти руку какому-то лысому с бачками старшине из техчасти… Убедительное оправдание неузнаванию еще можно было придумать: ну как, скажите, отождествить тощенькое и маленькое, стриженное почти наголо, до короткого белобрысого «ежика» измотанное существо в палатке батальонного лазарета с этой нарядной фигуристой дамой на каблуках, в летнем костюме кремового цвета, с высоко взбитой прической? Не мудрено, что не узнал, но до слез обидно, что и не вспомнил… И еще досадней, что –