Только нет зеленых чернил - Наталья Александровна Веселова

href="ch2.xhtml#id45">[37]. «Только давай пока бабушке не будем рассказывать, – заговорщицки предложила Стася. – Она может такого не одобрить…» И неожиданно несколько благословенных месяцев протекли в мире, согласии и спокойствии, как говорили в церкви – «во всяком благочестии и чистоте». Илья быстро научился алтарничать, а будучи по природе способным и сообразительным, вскоре попробовал себя и в качестве чтеца; гуманитарий по натуре, имевший очевидные способности к языкам, он довольно лихо освоил основные правила церковного чтения, и хотя пока не всегда гладко управлялся с церковнославянским, было уже очевидно, что это только вопрос тренировки: чуть-чуть – и дело пойдет. С отцом Матвеем и вторым, молодым и веселым священником Илья иногда охотно разъезжал «по требам» – то квартиру освятить, то дачу, то на дому крестить-соборовать-исповедовать… В такие дни он неизменно возвращался домой с важным видом добытчика и торжественно выкладывал перед мамой на кухонный стол свою долю от щедрых подношений простого церковного люда: или еще теплую половинку домашнего мясного рулета, или сочный расстегай с лососем, или здоровенный арбуз с увесистым пакетом мятных пряников в придачу – и выглядело все так, будто молодой первобытный охотник приносит в пещеру к старой немощной матери еще теплую тушу убитой собственным копьем косули… В те дни они словно заново полюбили друг друга и сблизились за короткое время так, как не сумели за все предыдущие четырнадцать лет: начали непринужденно болтать о разном, делиться простыми жизненными планами… Стася успела сердечно обрадоваться и почти поверить, что это навсегда. «Только не говори бабушке, – заклинала мать своего ребенка чуть не каждый день, печенкой чуя с той стороны почти смертельную опасность. – Она не поймет и расстроится…» Но гордый собой Илья однажды не удержался и похвастался.

В ту желто-алую осеннюю пятницу, вернувшись домой и застав странно молчаливого сына за ужином на кухне, она, как всегда, мимоходом спросила, вернется ли тот завтра после литургии сразу домой или останется обедать в трапезной: случалось и так и эдак в зависимости от того, его ли очередь была алтарничать на вечерне. Но мальчишка вдруг зыркнул в сторону мамы уже подзабытым той и оттого испугавшим до ступора взглядом готового, но боящегося укусить волчонка, резко отодвинул тарелку и тявкнул: «Хватит уже! Достала – не то попа, не то монаха из меня делать! Хорош! Поездила на мне!» – вскочил и унесся в свою комнату, грохнув дверью. Стася много лет к тому времени не разговаривала с матерью сколько-нибудь распространенными предложениями, но тут, взорвавшись, позвонила сама – и сквозь буквально хлеставшие слезы разразилась упреками: «Что ты наделала, что ты наделала?! Неужели же ты совершенно бессердечна?! Ну зачем тебе надо было сейчас вот так взять и разрушить… растоптать… наш такой хрупкий мир… едва-едва установившийся… Почему тебе всегда обязательно нужно вклиниться между нами?! Ты как будто начисто лишена любой морали, только раздор и разор приносишь нам! Как тебя совесть не мучает?!» – «А тебя совесть не мучает? – спокойным стальным тоном ответила мать. – Свалить свои обязанности на ребенка – это нормально? Малолетнего мальчика вместо выходных, когда он должен сил для учебы набираться, заставлять ишачить, чтобы деньги и еду в дом приносить, пока ленивая мамаша на диване жирным брюхом вверх валяется? Монаха из здорового красивого парня лепить – будущего придурка, на которого все будут пальцем показывать, – это тоже нормально? А я, значит, только раздор приношу вам? Особенно когда ты в подоле мне принесла и на пороге рыдала, – забыла уже? Или когда годы жизни потратила, воспитывая твоего сына, пока ты неизвестно где шлындала? Но ведь тебе же наплевать на всех, кроме себя, – лишь бы не шевельнуться лишний раз, а другие пусть надрываются! Мать родную из дома выгнала в конуру, как собаку, теперь ребенку – беззащитному, неопытному – на шею села и ноги свесила! И ты мне еще о совести смеешь говорить, бесстыжая?!» Стася тихо нажала на кнопку отбоя. Казалось, что сердце вот прямо сейчас наконец разорвется.

«Я предполагал, что так случится, – сказал ей на следующий день отец Матвей. – Слишком уж хорошо началось… Но враг человеческий не дремлет и действует через людей, а мы слишком слабы, чтобы достойно противостоять. Не унывайте, матушка Стефания. – Он улыбнулся и заговорил со смешным грузинским акцентом: – “Я тыбэ адын умный вэщь скажу, только ты не абыжайся…” В смысле, не обижайтесь на Христа, Он не виноват, что мы здесь такие звери. А Илья наш вернется. Может быть, не так скоро, как вы хотите, но вернется обязательно. К вам – так уж точно. Потому что сердце его – сбитое с толку, измученное – однажды раскрылось в вашу сторону, и оно запомнит, как это было прекрасно, и позовет назад. “И увидел Он, что это хорошо”[38], – помните? А к нам… Тоже вполне допускаю. Кто стоял рядом с алтарем, когда туда сходил Святой Дух и прелагал вино и хлеб в Кровь и Плоть Христову, тот у Христа навсегда под особым приглядом. Обычно те, даже если и отпадут надолго, хоть на смертном одре да каются… Главное, сами старайтесь не отпадать… Уж очень далеко не уходите. Чем дальше уйдете, тем трудней и болезненней будет дорога назад».

* * *

Не так давно ей привалило редкое счастье: удалось устроиться учителем в частную гимназию с уклоном в искусство, и это действительно стало настоящей удачей для человека ее профессии: не собирать, как раньше, огрызки ставок в государственных школах по разным концам города, а преподавать любимый для многих детей предмет заинтересованным ученикам – да еще и вести три раза в неделю кружок живописи по ткани и дереву. Правда, на материнском языке это и называлось быть художником от слова «худо»… Да что там художник! Теперь выходило, что от этого странного, совиным уханьем отдающего слова происходят и все остальные ее ипостаси: матери, дочери, женщины.

Войдя в даже летом холодный и темный подъезд старой ободранно-желтой пятиэтажки, где жила и умерла ее мать, она словно ступила во мрак и пустоту. Дальше не было хода – ни в доме, ни в жизни. Она сама не знала, зачем сюда вошла: квартира была пока опечатана полицией. Медленно, ощущая словно по гире на каждой ноге, Стася поднялась на третий этаж по узкой лестнице вдоль стен, окрашенных ядовито-зеленой краской до половины, сверху небрежно побеленных. Постояла перед бедной дверью, затянутой черным дерматином, коснулась пальцем бумажной полоски с печатями (мелькнула быстрая мысль – отковырнуть – и… и что? – ключей-то все равно нет, и когда отдадут – неведомо). Вот они,