Только нет зеленых чернил - Наталья Александровна Веселова

я – Анна, твоя соседка по даче летом 17-го. Нашла вот тебя. Два дня колебалась – писать или нет, но все-таки решила, что о таком ты должна узнать. Дело в том, что позавчера я случайно столкнулась в “Щуке”[32] с твоей матерью. Мы друг друга узнали, поздоровались, я поинтересовалась, как ты. Она ответила, что ты болела по-женски, но сейчас уже выписываешься из больницы. Поболтали еще о детях, и я с чего-то спросила, почему она решила, что тот Олег был педофилом-гомиком и ухаживал за тобой, чтоб заполучить твоего сына. Знаешь, что она ответила? Она легко так рассмеялась, махнула рукой – и вот тебе почти точные ее слова: “Да ну, что ты, Аня, какие педофилы в деревне Чуйкино? Мужик как мужик, втрескался в Стаську по уши, дурак. Как пес, за ней таскался – что я, в таких делах не разбираюсь, что ли? И женился бы, чего доброго”. Понимаешь, Станислава, я просто опупела. Стою, глазами хлопаю. Наконец, спрашиваю, зачем она тогда весь этот цирк устроила и вас буквально растащила, да еще так зверски, сердце тебе разбила – я ж помню, в каком состоянии ты тогда уезжала: краше в гроб кладут… А она мне, такая, на голубом глазу: “Ты что, Аня, зачем мне это надо? Чтоб дочь замуж вышла за кого попало и моего внука какой-то чужак поднимал? Мало ли чего они там вдвоем навоспитывают! И эта девчонка у него от первого брака – она-то нам на что? А если у них не сложится, разведутся через год – как Илюша потерю “папы” и “сестренки” переживет? Кто об этом, кроме меня, подумает? А как я могла ее, дуру, отговорить, у нее же на лбу было написано, что сама втюрилась как кошка… Ну вот и пошла на маленькую хитрость – нужно же было, чтоб она испугалась и его везде заблокировала – мог ведь объясняться полезть… И все прекрасно получилось. Стаська поплакала-поплакала и успокоилась”. В общем, Станислава, я написала, и у меня как гора с плеч. Прости, что вмешалась. Если это гадость с моей стороны – просто удали и забудь. Но почему-то не смогла молчать, было чувство, что должна – и все тут. С наступающим Новым годом тебя! Будь здорова. Не имею права ничего тебе советовать, но лично я после такого… выступления… свое отношение даже к самому близкому человеку пересмотрела бы. Все. Счастья тебе! Больше не побеспокою».

Лежа на боку, Стася молча смотрела на ровно горевшую синими огоньками небольшую елочку у противоположной стены. Казалось, они так и будут гореть, пока не выключишь, – но нет, их яркость начала потихоньку уменьшаться, и скоро совсем не осталось ни искорки синего, зато исподволь появились словно тлеющие угольки в печи – пунцовые, таинственные – и принялись быстро разгораться в темноте… Вот уж вся елка пылает алым пламенем, словно ее подожгли, но красные огни неуклонно сменяются зелеными, те – желтыми, потом придет очередь фиолетового цвета, а после него все начнется по новой… Если не лениться, а встать и подойти к елке, то можно придавить одну из кнопок на белом пластмассовом реле, и тогда все цвета загорятся разом или начнут поочередно мигать, или огни змейками побегут вокруг пушистых пластмассовых веток… Какую удачную гирлянду она купила вместо той прошлогодней, перегоревшей. Надо будет обязательно забрать ее с собой при переезде.

Она не плакала, не возмущалась, не перебирала в мыслях нескончаемые четки обид. С некоторым удивлением Стася чувствовала, что ей неуловимо стало легче дышать – не так, как это случалось раньше, когда мать уезжала на время и в доме как будто на время раздвигались стены и открывались окна во весь белый свет, а именно окончательно. Письмо Анны (ах, боже мой, когда-то ведь были чудные духи с таким или похожим названием в прелестном флаконе в виде старинной чернильницы!) стало той последней соломинкой, что была предназначена сломать спину измученному верблюду, но чудесным образом не сломала, а заставила забитое животное взбрыкнуть, лягнуть твердой раздвоенной лапой жестокого караванщика, стряхнуть неподъемные тюки на песок и, трубя свободу, унестись в пустыню. Все было кончено. Оставались технические детали. Сколько, наконец, стоит эта проклятая квартира, в которой ее чуть не уморили?! Кто сказал, что на причитающуюся треть денег она обязана покупать квартиру во вставшей поперек ее души Москве? Кто пригвоздил ее здесь? А как же тот – родной, никогда не виданный – город с золотыми шпилями на фоне туч цвета маренго?

Выздоравливающая легко поднялась с дивана и целеустремленно направилась в некогда большую угловую комнату, теперь разделенную незаконной перегородкой на две поменьше: проходную с окном в торце дома (Илюшину) и вторую, глядевшую во двор (материнскую). Там она безо всяких угрызений совести принялась потрошить святая святых – массивный письменный стол карельской березы, огрызающийся многочисленными ящиками, к которому раньше и прикоснуться боялась, и вскоре нашла искомое – папку на молнии с крупной надписью печатными буквами: «Квартира». И тут на спину уже почти свободной верблюдицы упала еще одна лечебная соломинка: среди бумаг попалась желтая, гербовая, двадцатипятилетней давности. И она называлась «Свидетельство о праве на наследство по завещанию». Свою долю, полученную при приватизации квартиры, покойная бабушка, как выяснилось, завещала единственной внучке Станиславе, и, как законный представитель малолетнего ребенка, мать тогда же и вступила в наследство от ее имени, впоследствии ни словом об этом не обмолвившись. В большой московской квартире, про которую Стася слышала только, что «здесь ничего твоего нет», ей уже четверть века принадлежали две трети – своя и бабушкина.

Вернувшись с внуком к Рождеству, мать, вероятно, почувствовала грозную перемену сразу же: будучи одной из тех, кого называют классическими «черными эмпатами»[33], она поняла, что дочь бесповоротно решилась на выстраданный Поступок, помешать которому не дано, а значит, остается только выйти из грядущего конфликта с минимальными потерями.

– Да, все так, – с высокомерным спокойствием ответила она, когда Стася предъявила ей послание Ани и завещание бабушки. – Но объяснять тебе я ничего не стану. И уж тем более извиняться. Потому что ты от рождения обычная тетка с интеллектом чуть выше, чем у канарейки, – без таланта, без будущего, даже без внешности – и все равно ничего не поймешь. Мне жаль только, что теперь мой внук попадет тебе в руки и погибнет безвозвратно, потому что воспитать ты можешь только урода. – Мать помолчала, а потом спросила с неподдельным равнодушием, как человек, который лишился главного, а остальное ему уже неважно: – Ну и чего