Только нет зеленых чернил - Наталья Александровна Веселова

движение, пресекала любые попытки воспитания со Стасиной стороны. «Как всякая дура, ты не понимаешь простых вещей: ребенок должен расти в любви, а остальное – демагогия», – спокойно говорила она, позволяя Илюше буквально все, и с особенным удовольствием – именно то, что безуспешно пыталась запретить его мама. В результате ребенок за просмотром мультфильмов перепутал день с ночью, питался мороженым, наггетсами с картошкой-фри и пиццей, быстро набирая ненужный вес, с раннего возраста усвоил привычку легко портить любые вещи, а главное, был заботливо научен презирать собственную мать, одновременно строго требуя с нее, как с нерадивой прислуги. «Опять всякой гадости натащила! – преспокойно мог сказать пятилетний ребенок, видя, как мама воровато выгружает из сумки упаковку кистей и бутылочки колеровочной пасты, и при этом бросить радостно-вопросительный взгляд на бабушку: он знал, что любой выпад в сторону мамы обязательно заслужит бабулино одобрение. – Вот дура, сколько денег на помойку выкинула!» – добавлял он басом с абсолютно ее интонацией. «Как ты смеешь так разговаривать с матерью! – вскипала измотанная Стася. – Опять бабушка тебя настраивает!» – «А что, он ошибается?! – немедленно вступала бабка. – Это что – полезная трата? Да на эти деньги три кило клубники ребенку купить можно было!» – «Мама, я и так много Илье покупаю, но это ведь мне для работы надо, я же художник, в конце концов!» – со слезами пыталась доказать Стася. «Угу. От слова “худо”», – с выражением лица, означавшим: «О чем тут и говорить-то!», махала рукой ее мать, делала быстрое брезгливое движение щекой – и павой, в шелковом халате до пят, уплывала в свою комнату.

Стасе было уже под тридцать, она работала учителем ИЗО сразу в двух школах (в каждой по три четверти ставки), а после работы искала и находила бесконечные халтурки, мотаясь по разным концам необъятного города – то нанести изображение мороженого в рожке на кафельную стенку кафе, то нарисовать клоуна с шариками на стене здания частного детского сада во дворе, где гуляли дети, то разукрасить к празднику целый офис дружескими шаржами на сотрудников – и потом свое же художество смыть… Ночами на компьютере она бесконечно шаманила над чьим-то фирменным стилем или обложкой подарочного альбома, параллельно осваивая третью, шестую, девятую смежную профессию, – но стоило только в кратком приступе вдохновения взяться под утро за кисть и встать к мольберту, как немедленно без стука – потому что какие могут быть тайны в семье! – открывалась ее дверь и слышалось презрительное материнское: «Опять… И когда, наконец, поумнеешь…» И мать бесшумно, но с вызовом плотно закрывала дверь, словно застала дочь тайно принимающей на дому любовника. Денег в хозяйство она не вкладывала ни копейки: «Я, между прочим, твоего ребенка ращу, которого ты мне подкинула; мне что – тебе за это приплачивать прикажешь?!» И бесперебойно поступавшие гонорары за переиздания многочисленных некогда переведенных ею книг молодая бабушка тратила на свою неувядающую красоту: модно одевалась, следила за собой, устраивала для знакомых посиделки в ресторанах, покупала альбомы по искусству, следила за премьерами в театрах, для встреч с периодически возникавшими возлюбленными покупала изысканное белье. «Я свое отплатила, – удовлетворенно, с долей здорового злорадства вздыхала мать. – Теперь доченькин черед настал. Хватит – вырастила, выучила…»

Ее очевидная нелюбовь к дочери усиливалась по мере того, как росла другая, уродливо-материнская, – к внуку. Довольно быстро в семье образовались два глухо противоборствующих лагеря: странное и противоестественное «мы», олицетворявшее бабушку с Илюшей, – и «она», все чаще и чаще обозначавшаяся как «эта». Пока Стася из последних сил зарабатывала средства на приблизительно достойную жизнь всем троим, пытаясь достичь высокой заданной матерью планки, бабуля терпеливо взращивала у внука агрессивное пренебрежение матерью, обостряла и возводила в ранг чуть ли не обязанности для ребенка противостоять любым Стасиным попыткам человеческого общения и сближения. «Бедный мальчишечка, никому-то ты не нужен, кроме бабушки… Все тебя бросили, иди сюда, мой сладкий! – под этот лейтмотив дитя училось ходить, говорить и думать. – А этой до нас как до лампочки…» Она болезненно, словно ревнивый мужчина, переживала любые попытки Илюшеньки проявить к маме нежность, обнять, даже просто зайти к ней в комнату, служившую заодно и мастерской: «Что ты нашел у этой в ее помойке? Сколько раз повторять: вышел от мамаши – вымой руки с мылом!» Но противостоять произволу Стася не умела и не хотела, с младенчества привыкшая к тому, что любовь мамы нужно заслуживать, выпрыгивая из шкуры, – тогда, в сияющем «однажды», когда она станет по-настоящему хорошей девочкой, наступит наконец у них настоящая гармония раз и навсегда. А пока нужно меньше лениться и больше работать, чтоб тучней накрывать столы, чтоб не оставалось у мамы незакрытых потребностей, – и, может быть…

Но не взрываться становилось с каждым месяцем все труднее и труднее…

Однажды, нарезая на кухне аккуратными ломтиками картофель для жарки – соломкой, как любила мама, а не полукругом, как привыкла когда-то делать «для себя», Стася невольно слушала разговор матери с какой-то ее знакомой, которая, как она вскоре с удивлением догадалась, искала художника, способного сотворить в детском кафе ручную стенную роспись на тему не то тупорылых муми-троллей, не то бедного Малыша с прохвостом и подлецом Карлсоном… «Посмотрела тут в своей записной книжке – нашла одну даму, сын у нее как раз этим занимается, – преспокойно покачивая ногой в мягком тапочке и прихлебывая кофеек со сливками, говорила мать. – Записывай номер…» – «Мама! – почти мягко, но все же вспылила Стася. – У тебя я этим занимаюсь! И с высунутым языком ношусь по Москве, добывая работу! А ты отдаешь хороший заказ кому-то другому, даже не предложив мне!» Мать посмотрела на нее с легким снисхождением и прищелкнула языком: «Ты не понимаешь – это серьезное дело. Тут художник нужен». – «Но я же именно художник, ты что, забыла?!» – почти вскричала дочь. Мама равнодушно поднялась и направилась к выходу, роняя через плечо: «Ой, не выдумывай, а?.. Художник она… Смех один…» У Стаси полились слезы и задрожали руки, но среди мокрой сумятицы мыслей главной оказалась все-таки такая: «Ей, наверно, виднее… Я тут пыжусь, как дура, а надо мной понимающие люди смеются…»

В тот день она все-таки решилась на тихий бунт, добром, конечно, не кончившийся. «Мама, может быть, нам стоит разъехаться? Я же понимаю, что тебе не очень нравится жить со мной под одной крышей… Будем просто в гости друг к другу ходить… – почти прошептала Стася, постучавшись к матери. – В конце концов, эта квартира дорогая, продадим выгодно, купим две небольшие…» – «Здесь ничего твоего нет, – отчеканила мать, глядя в глаза дочери уже с настоящей