Только нет зеленых чернил - Наталья Александровна Веселова

дальше. Жребий прижигаться первому по закону стервозности природы выпал именно Андрею, – и под еще более жгучим, чем раскаленная литера, взглядом восьми придирчивых глаз он ухитрился внешне спокойно совершить этот мученический подвиг. Больно было так – до тошноты и колеблющихся перед глазами предметов, – что за несколько последующих минут он успел в мыслях временно проклясть и чокнутую Дашу, втянувшую его в ни в какие ворота не лезущую авантюру, и всех этих романтически кудахчущих дур, и себя самого – за телячью податливость. Нет, это все-таки несправедливо, что его заставили тоже пройти испытание таким диким, нечеловеческим страданием: всем известно, что женщинам все это раз плюнуть, их сама природа готовит к родам, и они не чувствуют боль так полно и необратимо, как мужчина, который от подобного издевательства над бренной плотью и умереть может. А что – запросто! От разрыва сердца. Он вот чуть не умер, а они хоть бы что. Даша, которая поставила себе клеймо вслед за ним, только охнула приглушенно, Катя, Юля и Римма по очереди вскрикнули тоненькими голосками – и через пару минут все уже оживленно болтали как ни в чем не бывало, делая друг другу перевязку, а он все сидел на табуретке – трясущийся, едва-едва в сознании, и хватал ртом воздух, как карась, снятый с крючка…

Потом издавали журнальчик – свой собственный – «Лемниската», издание Клуба Несоветских Женщин. И не мелочились, как взрослые диссидентки, выпустившие свои журналы смешным тиражом по десять экземпляров, а сделали сразу тридцать: Юля умела очень бойко и чисто печатать на машинке, заверив при этом всех, что образца ее шрифта у КГБ нет и быть не может. Машинка «Москва» 1928 года выпуска не раз, конечно, переходила из рук в руки, а в их семье оказалась вообще случайно: покойный папа – тот самый, умерший при получении ордера на квартиру, – чуть ли не со свалки ее притащил много лет назад и отремонтировал своими силами. Каждая девочка сочинила по серьезной разоблачительной статье на основе прочитанного во всех номерах «Марии», подписавшись, конечно, самыми простыми псевдонимами, вроде Ивановой, Петровой, Кузнецовой и Рабинович. В журнал дополнительно поместили стихи «проклятых» поэтов – Гиппиус, Гумилева, Мандельштама и Набокова, а Андрей с удовольствием взялся за иллюстрации. Рисование было его нереализованным, целенаправленно затоптанным родителями талантом: еще на излете октябрятства он только заикнулся при отце об изостудии во Дворце пионеров, так тот хорошо, что только по столу кулаком стукнул, а не мальчишке по голове: «Не хватало еще, чтоб мой сын мазилой стал! Я для чего тебе конструктор купил, идиоту? Чтоб ты цветочки малевал, как девка?!» – и ребенок стал рисовать тайно, а альбомы хитроумно прятать.

Теперь он изощрялся в необычных рисунках – цветной тушью, карандашом, дефицитными фломастерами, – и было приятно, по-хорошему волнующе видеть, как едва ли не сама собой оживает на бумаге уродливая, никчемная, пустая и пошлая советская жизнь, какими яркими и приметными оказываются вдохновенно изобретенные образы тиранов… Девчонки забирали оригинальные работы, перерисовывали и раскрашивали их по клеткам, чтоб таким образом растиражировать, – и ближе к концу месяца тридцать уникальных журналов, каждый размером с половину машинописного листа и толщиной с общую тетрадку, стопкой лежали у Даши на откинутой доске секретера. Каждый взял по шесть штук: одну книжечку себе на память и пять – с целью распространения. По жребию Даше достался Веселый Поселок, а Андрею – район Гражданского проспекта. С раннего утра вместо школы, прогуливать которую уже стало само собой разумеющейся рутиной, поехали в долгое путешествие на двенадцатом автобусе в сторону проспекта Большевиков, вышли среди еще более унылых, чем в Купчине, многоэтажек у строящейся станции метро, прочавкали по грязи до длинной девятиэтажной коробки, выбрали наугад парадную и разложили журналы в почтовые ящики доверчивым жителям. Потом еще полтора часа добирались до пронизанной всеми ветрами Гражданки, прошли дворами наискосок и наугад до серой улицы Ушинского, где, окоченевшие и стучавшие зубами, быстро проделали ту же операцию, что и в Веселом Поселке, а потом радостно заскочили внутрь маленького уютного параллелепипеда – невесть куда катившего девяносто третьего автобуса… Вечером дома у Юли все серьезно отчитались о проделанной работе (Андрей с Дашей слегка опоздали на заседание, почти пойманные в постели у нее дома внезапно вернувшимся из института братом с его девушкой, – те тоже, наверно, предвкушали пустую квартиру, жестоко просчитавшись) и решили приступить к выпуску второго номера журнала – толще и основательней. Смущало только одно: двадцать пять кропотливо и с любовью созданных книжиц пропали навсегда – и бог весть какая судьба их постигла во тьме почтовых ящиков и чужих недобрых сердец! Может быть, просто выкинули, посчитав за хулиганство? Отнесли «куда следует», и уже идет поиск виновных? Ну, пусть ищут, шансы найти минимальные, разве что у почтового ящика за руку схватят… А может (робкая надежда на это цвела, как хилый синий подснежник в Петергофе), читают, обсуждают, дивятся и – передают из рук в руки? В любом случае, на обратную связь рассчитывать не приходилось – но так упорно и сладко мечталось!

Пока шла подготовка следующего выпуска, напечатали его облегченный вариант – красиво оформленный «информационный листок», содержавший призывы оглянуться и задуматься: а в таком ли раю, как всем объявлено, живут читающие? На уроке литературы автор лучших в классе сочинений и потому совершенно не подозрительная девочка Даша подняла руку и попросилась выйти – унеся под передником красиво оформленную листовку, которую дерзко приклеила прямо на школьную стенгазету. Уже на перемене весь второй этаж, где учились в основном старшеклассники, глухо жужжал, услаждая этим густым звуком сердца непринужденно державшихся Даши и Риммы под охраной мнимо равнодушного Андрея. Статью заметили, ее читали и обсуждали, некоторые сдержанно хихикали, но пока не решались срывать, наслаждаясь медленно зреющим скандалом, и перед одобренной всеми редколлегиями и комитетами ура-патриотической стенгазетой собралась подозрительно заинтересованная толпа. Выбитые из колеи школьные стукачи ошалело понеслись с доносами каждый в свою инстанцию, но минут двадцать статья провисела в неприкосновенности, была многократно прочитана и пересказана – пока ее не сорвал хамоватый коренастый тип в спортивном костюме по кличке Тузик, трудившийся на должности физрука. Руководство школы поступило мудро: о происшествии не сказало ни слова, будто ничего и не случилось; языкастое сообщество старшеклассников побурлило-побурлило шепотом – и забыло к концу недели… Зато директор школы, где учились Юля и Катя, поступил точно как отец Александра Македонского с Геростратом[31], то есть как дурак: о чрезвычайном происшествии объявили по школьному радио и на общем собрании старших классов клеймили неизвестных врагов народа и хулиганов, грозили им неминуемыми карами, обещая, что поимка и наказание виновных –