Только нет зеленых чернил - Наталья Александровна Веселова

быстро и гордо отвечал суровый родитель: «Парень по моим стопам пойдет, династию продолжит!»; Андрей кивал, чтоб не нарваться на хамство, но едко думал: «Ага, сейчас, как же. Сплю и вижу, как буду сопромат в Политехе сдавать»), и хорошенькая ли у него девушка или мымра в очках (и тут уж стеснительно вступала мама: «Ему еще рано, какие девушки, его дело – учиться, он у нас серьезный, голову ерундой не забивает, правда, сынок?» – и он снова кивал, на этот раз из жалости).

Зато, отмучившись на пиру и после досыта отоспавшись до обеда, он вдохновенно полетел, звякая бутылками в сумке, по бриллиантовой крошке полуденного снега к остановке сто пятьдесят девятого автобуса, умоляюще замахал свободной рукой, увидев у поворота его неповоротливую оранжевую тушу, вскочил с колотящимся сердцем в холодный салон, резко выталкивая белые фонтанчики запыхавшегося дыхания… По указанному адресу его ждали четыре красавицы в нарядных светлых кофточках, украшенных сборками и воланчиками: грациозная, утонченная Римма с кошачьей капризной повадкой и всезнающим прищуром, круглолицая сероглазая румяная Катя с тяжелой, в детскую руку, русой косой и быстрой умной речью, матерью-природой завитая мелким бесом черноволосая и черноглазая Юля с белоснежной матовой кожей, породистыми запястьями и лодыжками, спокойная и гордая… И несравненная, единственная, прекрасная Даша – ослепительная и ослепляющая, в чем-то золотистом – или сияние шло от нее самой?

Через час все они были его лучшими друзьями – и пораженный Андрей, уже слегка стукнутый «солнечным» напитком по темени, размышлял на странную тему: насколько же ему легче, свободней и приятней общаться с этими четырьмя девушками-ровесницами, чем с традиционными, вмененными чуть ли не в обязанность уважающему себя парню «друзьями» из класса и из по понятной причине заброшенной футбольной секции, заносчиво рассуждавших «под киром» о презренном «бабье», крутых «лейблах», удачной фарцовке у «Советской»[24] и ожидаемом успехе родного «Зенита» на грядущем чемпионате страны[25]. Сейчас перед ним сидели взрослые умные люди – однозначно взрослее и умнее тех, с которыми он только что промучился всю новогоднюю ночь, – не говорили ни пошлостей, ни глупостей, рассуждали только о действительно важном и нешуточном, спокойно слушали друг друга и почти не матерились, а если и вставляли забористое словцо, то интеллигентно и к месту, так что оно ни грубостью, ни мерзостью не звучало.

Все девушки недавно прочитали несколько выпусков подпольного женского журнала «Мария», тайно позаимствованного у Катиной матери, знакомой с кем-то из ныне лишенных гражданства членов редколлегии. Заподозрив, что юная дочка заинтересовалась тем, что ей точно рано осмысливать, женщина надежно перепрятала тощенькие белые тетрадочки, но и Катя, и все ее подружки уже успели пропустить журналы по кругу, а Юля даже ухитрилась заботливо сделать выписки в неприметную общую тетрадь. Эту коленкоровую тетрадь они принялись теперь передавать за столом из рук в руки, горячо зачитывать и комментировать написанное. Андрей слушал затаив дыхание: ни с чем подобным он никогда раньше не сталкивался, слово «оппозиция» воспринимал лишь в историческом контексте (и то не вполне уверенный в его окончательном значении: ну были поначалу какие-то партии, не совсем разделявшие идеи большевиков, но те с ними быстро разобрались, и они куда-то исчезли), критиковал вопиющие недостатки советского быта (нет того, нет этого, тут недосмотрели, там профукали – а виноваты ленивые работнички), но не умел и подспудно не желал делать глубоких обобщений. А вот оказывалось, что кто-то их бесстрашно сделал и делает – и вовсе не разжиревшие от излишеств ненавистники за недоступным «бугром», а простые, измученные люди в родном городе – люди, у которых однажды лопнуло терпение… Четыре красивые девчонки, сидевшие за одним с ним столом и непринужденно попивавшие дешевый, сивухой отдающий болгарский бренди, выхватывали друг у друга тетрадку и быстро говорили, перебивая и горячась:

– Нормализация моральных и физических страданий в нашем обществе – вот что по-настоящему страшно! Этот конвейерный подход к человеку, отрицание в нем чего-то очень интимного… – зачитала Римма.

– Вот точно! И человека с детства приучают к тому, что любой власть имущий – даже мелочь пузатая! – может в любой момент оскорбить и унизить его как угодно, но даже самый скромный протест наказывается строго и на месте… Катя, помнишь того историка? Сволочь, педофил, которому взяли и потрафили просто потому, что это было удобно в текущий момент! А кто что при этом чувствовал, не волновало никого! Пять лет прошло, но я помню и никогда не забуду… Представляешь, Андрей, в пятом классе у нас… – возмущенно обернулась к нему чернокудрая подружка Дашиной соседки.

– Юля, он же парень! – предостерегающе подняла руку Катя, снисходительно скривившись. – Им такого не понять.

Он давно уже заметил, что эти особенные девочки относились к мужскому полу несколько свысока, как к несмышленым детям или недоумкам, ничуть не считая за честь лестное к себе внимание со стороны молодых людей. Та же Даша на вопрос о собственном брате-близнеце отмахнулась: «А-а-а… Спортсмен… Дурная голова ногам покоя не дает…» – и тема была исчерпана.

– Я постараюсь… – промямлил он. – Я же не идиот…

– Подтверждаю, – с улыбкой сказала Даша.

И он выслушал на вид безобидную, но по сути дикую и невероятную историю. Несколько лет назад в школе, где учились Катя и Юля, проводился тотальный медосмотр всех учеников. Их пятый класс повели на осмотр с урока истории, которую вел молодой и красивый, интеллигентный на вид мужчина, в которого некоторые девчонки даже были влюблены: он не вредничал, не орал, единицами, как дубинками, не орудовал, вместо скучного пиджака носил аккуратный серый свитер… Учитель проводил учеников до медкабинета и хотел уже ретироваться, когда оттуда выглянула пожилая докторица и бросила ему второпях: «Зайдите, поможете тут, у нас рук не хватает». Сначала на осмотр запустили девчонок – велели раздеться до белья и стали прогонять через строй медиков: кто-то взвешивал и делал замеры, кто-то проверял зрение, кто-то светил зеркальцем и лазал деревянной палочкой в горло, кто-то стучал резиновым молоточком по коленкам, кто-то прослушивал легкие холодным стетоскопом – обычное дело. Каждой девочке выдали собственный листок, который она должна была протянуть по очереди всем специалистам, чтобы они занесли туда результаты обследований. И вдруг они увидели своего учителя истории, примостившегося на стуле под яркой лампой. Следовало подойти к нему и снять перед ним трусы. Он внимательно рассматривал девичьи лобки и ставил в листочек плюс или минус. Став старше, они поняли, что так определялось наличие или отсутствие вторичных половых признаков, медиков действительно не хватало – вот и пристроили к незатейливой работе первого попавшегося взрослого. А тот не отказался… Это было не