Только нет зеленых чернил - Наталья Александровна Веселова

«А я – я могу помочь? – спросил себя потрясенный до основания Андрей. – Пусть не всем, но хотя бы только маме и… и Даше?» И тут же ему пришла убийственно простая мысль: ведь если они с Дашей по-настоящему полюбят друг друга и поженятся, то уж наверняка у них будут дети, и тогда… «И тогда получится, что сама любовь обречет любимую девушку на эти запредельные страдания – физические и моральные? Выходит, это изнанка любви такая – животно жестокая и непроизносимо страшная, но только для женщины? И только… только… у нас?»

Он сидел, сам того не замечая, скрючившись и упершись локтями в колени, терзая пальцами свои густые волосы – всегда излишне длинные, потому что от стрижки до стрижки отрастали быстрее, чем у других парней…

– Прочел? – донесся до него как издалека сочувствующе-ласковый голос Даши. – Не ты первый так реагируешь. У всех волосы дыбом встают… У меня, когда первый раз читала у Кати дома, тоже встали. Да еще на себя примерила. Ведь ты – как ни крути, со стороны смотришь, а я – изнутри. Хотя… Изнутри может оказаться привычней, а со стороны – ужасней.

Дар речи к нему еще не вернулся. Андрей глубоко кивнул, глядя на бледную Дашину улыбку, и проглотил тугой шершавый комок…

* * *

Любовь – это когда то, что есть в другом человеке, гармонично дополняет тебя в том, чего у тебя нет. У Андрея не было такой отчаянности, как у Даши. Отчаянности в хорошем смысле – той, которая, приложенная к благому стремлению, обеспечит и человеку счастье делания, и самому делу счастливую судьбу. А ей, наверно, не хватало покоя и надежности, разумного твердого слова, возможности вовремя опереться на деликатно предложенную руку – но не повиснуть грузом на чьей-то выносливой спине. Предложить ей это так, чтобы она приняла, мог только человек с горячим сердцем – как у Андрея. Первая серьезная влюбленность, к которой оба они в своей жизни подошли вплотную, стартовала у них не с головокружительных припадков слепого эгоистического идиотизма, когда, очарованный внешним, человек бросается в чувство, как в штормовое море, а потом уже обнаруживает – или не обнаруживает – внутреннее созвучие с объектом страсти. У них все началось с простой человеческой симпатии, лишь слегка подкрашенной пастельным тоном робкой эротики, прошло через частое сито задушевного интеллектуального общения, и только после – очень постепенно – возникла и стала неуклонно расти потребность физического соединения.

Их первый поцелуй имел отчетливо горький привкус. Они поцеловались в Зоологическом музее, удобно открывавшемся в десять часов утра и в те годы не требовавшем за вход ни копейки, – за огромным стеклянным кубом, в котором вечно резвились на искусственном снегу здоровые серые волчата под мудрым присмотром счастливой пары матерых родителей с желтыми стеклянными глазами. Даша долго бродила меж витрин в тонкой голубенькой кофточке поверх шерстяного платья. Черный форменный передник она всегда снимала и прятала в сумку, чтобы школьная форма особо не бросалась никому в глаза и какие-нибудь бдительные советские граждане не подняли вдруг крик на тему, почему это дети с утра не в школе: так, если не приглядываться, казалось, что девушка просто в коричневой юбке в складку. Андрей же, когда заранее договаривались прогуливать, дурацкий синий пиджак и вовсе не надевал, а мама простодушно верила, что в школе плохо греют батареи, поэтому всем разрешено носить теплые свитера. Так и болтались молодые люди по разным отапливаемым помещениям большого города почти в «свободной» одежде, читая вслух стихи непечатаемых поэтов (Андрей раз попробовал было процитировать тезку Вознесенского, так Даша восприняла это чуть ли не как личное оскорбление, несчастного официального поэта обозвала проституткой, а с дружком своим целых десять минут после этого не разговаривала) и ругая социальное и политическое устройство родной страны.

Сам чередуя только два подходящих свитера, Андрей все-таки заметил, что вязаные кофточки у Даши менялись часто и даже были весьма кокетливы. «Неужели ради меня? – недоверчиво думал он иногда, уже зная, что Даша вяжет себе сама. – Да ну, не может быть… Просто любят девчонки всякие яркие тряпочки…» Вот и в тот памятный день, когда с неба буквально валилась уже готовая ледяная каша из дождя и снега, она нарядилась в голубой – яркий, цвета его любимого евпаторийского неба – свитерок, который парадоксально шел к ее серо-зеленым глазам, подпуская в них синеватую нотку, отчего они становились совсем морскими. Девушка очень внимательно рассматривала веселых, игривых зверушек, чья игра будет длиться, пока они не рассыплются в прах, – приседала, вглядывалась, заходила сбоку… А он уже не таясь любовался ею, подспудно чувствуя, что время стыдливой маскировки чувств под «чистую дружбу» подходит к концу. Казалось, что, любуясь такой умилительной сценой, девушка обязательно должна улыбаться, провидя собственную будущую семейственность, но с некоторой тревогой Андрей заметил, что лицо ее строго и серьезно, а губы сжаты во взрослую жесткую ниточку. Даша выпрямилась, обернулась, и юноша с изумлением увидел в ее глазах сдерживаемые слезы. Он рефлекторно шагнул к ней:

– Даша… Что?..

– Ты ведь понимаешь, что их всех просто… – ее голос влажно дрогнул, – просто взяли и убили… Молодых, здоровых… И детенышей… Были – давно – какие-нибудь научные экспедиции с одной целью – наубивать как можно больше… Не на еду, не на мех даже… А чтобы вот так – выпотрошить, набить соломой и выставить под стеклянным колпаком… Ты не находишь, что это слишком… слишком? Весь этот музей – музей трупов… Куда ни глянь – везде трупы! А люди ходят и любуются, детей приводят… Андрюша, это же ужас какой-то! – С непритворными слезами она вдруг кинулась ему на грудь.

И тогда Андрей осторожно обнял ее, готовый каждую секунду отпрянуть, сделать вид, что хотел просто пожалеть, утешить, как маленькую. Но Даша сама порывисто обхватила его руками, подняла мокрое лицо – и дальше притворяться уже не было нужды…

Самый темный месяц в году – беспросветный декабрь – легко и просто превратился для них в апрель. Они не чувствовали промозглого холода, не вязли в городском снежном месиве, не тяготились унылой обязаловкой школы. Впрочем, оба они на нее почти плюнули, не вылезая из хитроумно выманенных больничных. Лишь лет через тридцать Андрей додумался, что похожий на старого умного бегемота терапевт в поликлинике на их участке попросту негласно содействовал ему, вспоминая, вероятно, собственную бесшабашную молодость, и бесконечно продлевал и продлевал больничные очевидно здоровому, изо всех сил нарочито кашляющему парню. Даша поступала хитроумней: