Только нет зеленых чернил - Наталья Александровна Веселова

«Женщина не в состоянии отвергнуть нечеловеческого насилия над собой, ибо если она высвободит руки, то дом рухнет…» – читал Андрей и понимал: вот отними завтра у них с отцом маму – и…

«В лихорадке неостановимого конвейера быта происходит подспудное подавление личности женщины. Рабская психология ее не исчезает, а приобретает искаженное выражение, более скрытую уродливую форму… Развитие умственных способностей ведет женщину, как и раньше, к одиночеству. Ибо мужчина привык, чтобы женщина жертвовала для него развитием своей личности…» Действительно, когда в последний раз его мама мирно сидела в кресле и читала книгу, смотрела хороший фильм, не разрываясь между кухней и телевизором? Он не помнил. Зато часто видел, как она засыпала глубокой ночью, одетая, на узком и жестком диванчике в прихожей – и лежала как мертвая, в то время как муж ее давно уж сладко почивал на ею же постеленном – а до того постиранном, накрахмаленном, наглаженном белье!

«В обществе, где топчется и попирается все святое, силы и способности человека получают извращенное направление, искажается сама человеческая природа. Грубая бездуховность господствующих ценностей создает одномерного человека без свойств, бесполого “гомо советикус”…» – да не с этим ли жутким продуктом деволюции они столкнулись только вчера, когда просто хотели съесть по пирожному?!

«Ребенку, уколовшему палец, больше сочувствия, чем женщине, умирающей от боли в родовых муках. Нигде не встретишь такого глумления над человеческой личностью, как в родильном доме – даже самом лучшем… Муки женщины считают проявлением собственной ее низости. Женщина, решившаяся на подвиг, чтобы создать нового человека, встречает лишь грубость и издевательство. С ней обращаются как со скотом, который сам не знает, почему мычит… Мужья, которые и представления не имеют, через что приходится проходить их женам, не могут относиться к ним с должным уважением…» А дальше последовало слишком подробное и жуткое, чтобы быть выдуманным, описание родильной палаты и самого процесса рождения человека. Такое, что стало темно в глазах… Простое детское «Не может быть!» – преломилось в десятке кривых зеркал подсознания, и стало кристально ясно: именно может. И именно есть. «Когда такое читаешь, хочется умереть, – подумал мальчик. – Неужели моя мама так меня рожала? После такого она ведь должна меня ненавидеть, а она… Она любит больше всего на свете. Как такое возможно?! Но – нет, мы же не варвары – мы люди, нормальные люди! Это ложь, обычная западная ложь про нашу страну… Это все просто пропаганда наших врагов, а Даша попалась, глупенькая…»

Но тут он вспомнил, как летом прошлого года ему зашивали в травмпункте рваную рану на голени, полученную на даче во время игры в бадминтон, – оступился, пытаясь достать непокорный волан ракеткой, и неловко упал на торчащий обломок липового сука. Сначала в живое развороченное мясо без разговоров налили спирту – и от боли перед глазами все поплыло; потом долго и тщательно зашивали, не обращая никакого внимания на то, что он извивается, воет и молит о пощаде, обливаясь слезами. «Будешь дергаться – больней сделаю», – пообещал немолодой, с военной выправкой врач. Медсестра, подававшая нитки, шепнула доктору, косясь на полуобморочного пациента: «Может, все-таки обезболить его? Глубокая же рана-то. Он же не женщина, чтоб такое терпеть…» Но тот презрительно скривился: «Да ну, возиться тут с ним еще… Не рассыплется». Андрею казалось, что бо́льших мук, чем он перенес тогда, на свете не бывает, но до сих пор он видел их причину лишь в садизме конкретного человека. Выходило же, что ежедневное мучительство, возведенное в норму, само собой разумеющееся, стало жесткой неоспоримой повседневностью…

А если маму спросить? Что она скажет? Рассердится? А вдруг – нет? Вдруг скажет правду – совсем другую, ясную и достоверную! – и он облегченно рассмеется: вот наврали, сволочи диссидентские, о советской медицине!

«Семья строится на костях женщины, на кровавых ее слезах. Семья ломает в женщине творца. Нигде не сыщешь семьи, где мужчина, даже самый заурядный, сделал бы для жены то, что женщина, даже самая талантливая, делает для мужа…» Андрей вспомнил своего в целом довольно приличного отца: тот не дрался, не напивался, не сквернословил, зарабатывал достаточно денег и какую-то часть их отдавал матери на хозяйство, никогда не спрашивая, как и на что она их тратит… Но мама тоже получала зарплату – да, значительно меньше, но ее она вкладывала в семью всю до копейки, годами обделяя себя буквально на каждом шагу, даже в мелочах. Отец, не задумываясь, спокойно жил на всем готовом, ни в чем не испытывая нужды, и вся жизнь их семьи, по сути, была игрой в одни ворота, и только мама оставалась всегда проигравшей… «Что бы ни делал мужчина, одолжение с его стороны – всегда великодушие и подвиг. Женщина по природе своей жертвенна – это привычно, это никогда не является ее заслугой…»

Там был и рассказ простого советского мальчика десяти лет по имени Ваня Пазухин о пионерском лагере, в котором тот впервые оказался и с детской непосредственностью назвал его «пионерский концлагерь». Подобного опыта у Андрея не было: на один месяц летом он ездил с мамой к морю, в Евпаторию, где, заранее списываясь с хозяевами, они снимали комнатку в белой глинобитной хатке, а на два остальных его отправляли к бабушке с дедушкой – ее родителям, у которых был крошечный уютный домик под Выборгом, недалеко от мелкого перламутрового залива, и он проводил там замечательное, исполненное свободы время со столь же свободными и счастливыми товарищами, неустанно купаясь, рыбача и запекая в маленьких костерках из сухого пла́вника балтийских устриц в полосатых раковинах… О том, что с ребенком, едва окончившим начальную школу, могут твориться такие ужасы, как с впечатлительным Ваней, неоднократно избитым, по-всякому обруганным, не просто обокраденным, а скорей ограбленным, как на большой дороге, чуть не выкинутым из окна и вынужденным бежать с матерью без документов, будто из фашистского плена, – о таком Андрею даже кошмары не снились…

Он читал дальше. Его трясло.

«Дорогие сестры! – обращались бесстрашные издательницы к женщинам. – Едва вступая в жизнь, мы испытываем на себе всю тяжесть женской доли. Поначалу все то, что, окружив плотным кольцом, оскорбляет нас и ранит, кажется чем-то невероятным, случайным – и невозможно поверить в то, что жизнь может так карать ни в чем не повинных людей только за то, что они родились женщинами. Положение наше настолько невыносимо, что, кажется, должно исчезнуть само, рассеяться, как ночной кошмар. Однако само по