Только нет зеленых чернил - Наталья Александровна Веселова

– А вы, молодой человек, – буфетчица с кружевной наколкой выпрямилась и сочла нужным дать из-за прилавка наставление заодно и оторопевшему Андрею, – внимательней к своей девушке присмотритесь! Если она привыкла взрослых людей на их рабочем месте так оскорблять, то и вам в будущем ничего хорошего от нее ожидать не приходится.

– Да черт побери! – вскочил, спохватившись, Андрей. – Никто ее не оскорблял, вашу работницу! Это она оскорбила мою… девушку! А что тряпка у нее грязная и вонючая – я подтверждаю! И руки такие же! А она ими посуду трогает! Из которой едят! Антисанитария у вас в кафе! Где тут жалобная книга – мы сейчас напишем и про тряпку вашу, и про хамство!

– Сопли подотри! – немедленно сунула ему под нос здоровенную темно-красную фигу уборщица. – Молоко на губах не обсохло, а туда же – права качать! Ишь, наглецы какие! Хулиганье!

– Милицию надо! – поддержал кто-то из посетителей. – Распустились совсем! Никакого стыда не осталось! Леонид Ильич умер – думают, управы на них теперь не найдется!

– Правильно! Государство им все бесплатно дает, а они тут еще выкобениваются и над советскими работниками измываются! Протокол составить, чтоб попомнили еще! – с удовольствием вступила в бой мордатая женщина в бордовой ворсистой шляпе и драповом пальто, тряся массивными золотыми серьгами с поддельными рубинами.

Но Даша уже взметнулась, закрываясь локтем, словно ее били, и бросилась, слепо натыкаясь на стулья, вон из мороженицы, провожаемая неодобрительными взглядами граждан; Андрей, неловко подхватив обе сумки, рванулся за ней, очень ясно понимая, что останься они отстаивать свои явно попранные на ровном месте права, – и все может кончиться для них очень большими неприятностями. Непропорционально большими. И из-за чего? Из-за того, что почти взрослая девушка законно побрезговала склизким клочком нестираной ткани и сказала об этом вслух?

Андрей догнал Дашу, стремительно летевшую по Декабристов в сторону Театральной, взял под руку, как давний друг:

– Ну успокойся… Успокойся, что ты… – забормотал он на ходу. – Они там свихнутые какие-то, что с них взять…

– Там?! Там?! – вскинулась Даша. – Андрюша, они везде свихнутые! Куда ни зайди – кругом все свихнутые! И народ вокруг… Ведь перед ними она той же мерзкой тряпкой возила! А они не на нашу, а на ее сторону встали! Они что – тоже свихнутые?!

– Ну просто они все взрослые, а у них теперь принято считать, что молодежь всегда неправа, что бы ни случилось… Ты заметила, что сейчас вообще начали костерить молодежь по любому поводу? Мы якобы зажрались тут, нам все на блюдечке подносят, а сами ничего делать не хотим, одни шмотки у нас на уме или дискотеки… И статьи такие в «Комсомолке», и карикатуры в «Крокодиле»… Принялись за нас, в общем. Свежая тенденция, а народ подхватил, конечно. Взрослым выгодно вину за все на нас перевалить. Дескать, если б молодежь вкалывала на заводах, как мы когда-то, то все в стране было бы, а они только на диване валяются да за фирмо́й охотятся целыми днями – вот и бардак, вот и прилавки пустые. Новая песня… Так что ничего удивительного, – попытался порассуждать Андрей, давая возможность Даше хотя бы отдышаться.

К Театральной как раз подкатил длинный грохочущий трамвай нового образца – красный, угловатый и совсем пустой. Они охотно в него запрыгнули, и, честно бросив монетки в кассу, Андрей оторвал два билета. Уселись рядышком, и только тогда Даша повернула к нему уже спокойное, бледное лицо и тихо, убежденно заговорила:

– Это все частности – то, что ты говоришь. За всем этим – одно ужасное целое. А состоит оно в том, что на каждом шагу у нас человека ждет унижение – большое или маленькое. Мы тут, как у Достоевского, – униженные и оскорбленные. Все. Ты сам видел, как мы сейчас по чашке кофе выпили… Всего лишь грязью и бесцеремонностью возмутились, а нам чуть ли не политику сразу навесили! И Брежнева приплели, и неведомые блага, за которые мы будто бы обязаны благодарностью государству… А какие блага, Андрей?! Полкило сосисок купить – два часа очередь, и то обвесят. Грязную гнилую картошку вываливают тебе в авоську, и какой-то хам за весами орет на тебя, как на собаку: «Ты чего там выискиваешь? Бери подряд что дают! Ишь, какие привередливые пошли!» А общественный туалет ты видел – не в центре, а где-нибудь у платформы или пляжа? Три угаженные дырки рядом на возвышении, без перегородок даже! И вдоль этой «сцены» – очередь стоит! И люди, получается, хуже скотов – те хоть закапывают за собой, и один пес рядом с другим не сядет, – а людям можно! И так везде, везде… Зайдешь набойки поставить, белье в прачечную сдать, приемник починить – обязательно кто-то на тебя рявкнет ни за что, просто так, потому что сам униженный и надо кому-то «дальше передать»… А сделают, если не по знакомству, – так, что лучше и не делали бы… Для моей мамы нормально провести весь выходной в очереди за туалетной бумагой, и если перед носом не кончится, то она считает, что повезло и день удался! Ты посмотри вокруг, во что все одеты, обуты – это же позор, убожество! А если приличное что – значит, либо у спекулянтов втридорога, либо с утра до ночи в очереди отстояли… Человека приучили к тому, что ему положено некрасивое, неудобное, невкусное… Одни «не»! А шире – чтобы он привык к вечным тычкам, щелчкам, хорошо не затрещинам… И за счастье считал бы, когда с ним просто нормально обошлись – не оскорбили, не толкнули, в душу не плюнули…

Андрей и сам все это понимал, не слепой и не глухой же, и мамины усталые вечерние слезы хорошо помнил, но не умел сформулировать причину и следствие. Следствием, как он только сейчас понял, стала именно эта всеобщая униженность людей и мелочность их целей. Большие стремления выпадали в погоне за насущным – и мысль об этом разом испугала… А причина… Об этом и подумать было страшно – он мысленно запнулся. Но как же так – такая великая страна, страна-победительница, в космосе первая, а люди доведены до предела, чуть не на колени поставлены перед любой сволочью! Но как эта девчонка до всего додумалась? А может, у взрослых научилась? Ну да, книжки запрещенные ей кто-то достает, начиталась… Тогда, выходит, у нее и семья такая… опасная даже… Да какое это имеет значение!..

Он попытался заговорить о хорошем, чтобы Даша повеселела, улыбнулась