Только нет зеленых чернил - Наталья Александровна Веселова

дуре кромешной, но то, что ты и ребенка готова на заклание отдать, – вот этого я уже не допущу! – продолжала мама. – Ты что тут себе навоображала? Что у тебя любовь, что ли, неземная приключилась?! Ты в зеркало-то вообще смотрелась?

Стася инстинктивно покосилась на мутное дачное зеркало, увидела большие испуганные глаза на побелевшем под здоровым загаром лице, растрепанные пушистые волосы, пышные формы в облегающем летнем платье, сразу показавшемся безвкусным…

– Вот-вот, – язвительно усмехнулась мать. – Смотри-смотри получше. Баба на чайнике ты с этими цветочками – и никто больше. Сколько раз втемяшивала: твой удел – темные балахоны до пят, чтоб хоть минимум приличия сохранять, – а все туда же… И вот скажи мне теперь: ты всерьез думаешь, что такой мужик – красивый, умный, обеспеченный… Который только мигнет – и к нему очередь из баб выстроится… И этот мужик запал на корову в розочках? Ты в себе вообще, дочка?! Или тебя уже лечить пора?!

«Господи, а ведь и правда… Кто он – и кто я… Зачем ему… Зачем?..» – испуганной стаей пронеслись у Стаси клочки мыслей.

– Мама… – все же пролепетала она. – Ну может, у человека вкус такой… Нравятся ему женщины с формами… И вообще, не во внешности же дело… Мы внутренне совпадаем, у нас мировоззрение похожее, полно общих тем… Симпатия – она ведь из многого складывается…

Мать взялась за голову, закатила глаза:

– Видела я в жизни кретинок, но таку-ую… Милая, чтобы «формы» нравились, – надо, чтобы были именно формы, а не просто гора жира пятидесятого размера! «Мировоззрение, общие темы…» – скривясь, передразнила она. – Если мужчина заводит летний романчик, – какие еще «воззрения»? Ему нужны ноги от ушей, тонкая талия и крутая задница, а «общая тема» – только одна, известно какая. Вот и спроси себя, почему он увивается за тобой, а не за Аней, которая должна работать фотомоделью, а не бухгалтершей! Ты посмотри на нее – это же готовая королева красоты, а какие взгляды на него бросает – будто уже отдается! А он такой дурачок, да? Красотка с обложки ему не нужна, бегает за каракатицей?! Включи ты уже голову, наконец! Не все же одним местом думать, кое-что и понять пора!

– Что? Что я должна понять?! – в опустошительном отчаянье выкрикнула Стася.

– То, что женщины этого выродка не интересуют вообще, вот что, – железным голосом сказала мать. – И не к тебе он подбивает клинья, а к Илюше – аппетитному, хорошенькому, сама знаешь. Он педераст, моя дорогая, преступник самый настоящий, только осторожный. Такие курицы, как ты, для них как раз и удобны: женится на тебе для виду, растлит за твоей спиной сына, а ты и не поймешь ничего. Будешь только кудахтать и гребешком трясти – ах, муженек дорогой, ах, у нас счастливая семейка, – а он для отвода глаз станет тебя пирожными кормить, чтоб ты жирела еще больше и никуда от него не дергалась… И подарочки дарить иногда – тебе же колечко алюминиевое со стекляшкой покажи, так ты от счастья и сомлеешь, даже тратиться не надо. Ну что? Как тебе такая перспектива – подходящая?

Стася почувствовала, что ноги предательски слабеют, кое-как нащупала неверной рукой позади себя табуретку, грузно рухнула на нее:

– Мам, ты что… Такого быть не может… С чего ты взяла… – Силы покинули ее как-то разом, зашумело в ушах, будто кровь не достигала ни головы, ни сердца.

Мама взглянула на нее с жалостью:

– Да это же в глаза бросается… Всем, кроме тебя, наказание ты мое… Люди за твоей спиной перешептываются… Всем видно! И как он за руку Илюшу берет, и какими глазам на него смотрит, и как… за все места хватает! Одна ты ничего не замечаешь… Вот уж правду говорят: кого Бог хочет наказать, того лишает разума. Короче, спасать надо немедленно – и тебя, и Илюшу… А то опять дров наломаешь – на это ты мастерица, ни прибавить ни убавить! Что там осталось от отпуска твоего – дней восемь? Послезавтра… Ну может, к концу недели… Съедем – и все дела. Заблокируешь его везде. Все равно ребенка к школе готовить надо.

Стася закрыла лицо руками: «Боже мой, боже мой… А ведь это все, может, и правда… Вот купались позавчера – так он его над водой подбрасывал и, конечно, руками… трогал… И в лесу гуляли – на плечи посадил и гладил, кажется… Однажды поцеловал даже, правда до того – свою дочку, но это, наверно, для прикрытия… А я-то, я-то… Если б не мама – словами не описать, что ждало бы нас… А если она и ошибается, я все равно теперь буду об этом думать – всегда… И никогда уже не смогу с ним как раньше… ни слова сказать, ни доверять… Каждую секунду буду прикидывать – да или нет… Какой ужас… Какой кошмар, господи… За что?»

Два дня она пролежала лицом в подушку, выключив телефон, из дома не выходила, боясь приближаться даже к окнам. Ужасающая боль терзала ее – такой не было даже восемь лет назад, когда открылись глаза на первого – и, похоже, последнего! – в жизни мужчину: тогда Стася подспудно готова была к измене, уже видя легковесность возлюбленного, а сейчас чувствовала себя униженной, избитой до полусмерти… Какую же гнусную, невозможную роль ей готовили!.. Утром третьего дня, когда Илюша с бабушкой, вооружившись корзинками, отправились в еловый лесок за боровичками, к ней неожиданно постучалась красотка Аня, общение с которой к тому времени уже свелось буквально до «хорошей погоды».

– Извини, – напряженно сказала та. – Ненавижу такие дурацкие роли, но… Олег очень просил. Ты третий день не показываешься, и номер недоступен, а окна ваши на хозяйский огород выходят… Он беспокоится, все ли в порядке. Боится, что обидел тебя чем-то, готов прощения просить, сам не знает за что, умоляет, чтоб ты хоть телефон включила, чтоб объясниться… В общем, вот, я передала тебе… Глупо, конечно.

– Ах, Анечка… – Стасю затрясло крупным трусом, и вдруг без подготовки хлынули слезы. – Если б ты только знала!.. И если б я могла сказать…

– Так скажи, – просто улыбнулась Аня. – Всяко легче станет. Олегу – ни слова, не бойся… В таких случаях мы, девушки, должны быть на одной стороне.

И Стася взяла и рассказала – лежа навзничь, закрыв лицо локтем, из-под которого упорно струились слезы, почти захлебываясь от сознания, что впереди – полная беспросветность на всю оставшуюся жизнь и никакого утешения.

– Дела-а… – протянула Аня, внимательно выслушав. – Я-то ничего подобного не замечала, но вам с мамой видней, конечно… – И добавила почти неслышно,