Только нет зеленых чернил - Наталья Александровна Веселова

Валентин с трудом, но почти засмеялся:

– А я – не барышня. Мое происхождение самое знатное. Из поморов я, с Кургальского полуострова, – это на Балтике, знаешь? Рыбаки мы, из русских ингерманландцев. До революции промышляли тем, что рыбу в Петроград на лайбах[44] возили с отцом и братьями. В Питере девушку встретил, она в горничных служила – вот у такой же барышни, как ты, – женился… В пролетарии перекочевал, к Путилову на завод устроился, почти до мастера дорос… А тут – это… – Он глубоко, как бы горестно, вздохнул. – Ладно, что уж теперь…

Валерке хватило потери и двух отцов, чтобы теперь искать себе на голову третьего в столь же ненадежных обстоятельствах. А Валентину не приходилось терять маленьких дочек, и он не нуждался в сентиментальной подмене. Но чем-то они друг друга тронули – их очевидная симпатия росла с каждым днем. Валерке, возможно, хотелось как-нибудь закрепить спасение этого человека, чтоб не оказалось оно таким же временным, как у политрука Введенского, и вот она уже выбирала для него простынку почище и поцелее, похлебку зачерпывала погуще, со дна бачка, приберегала редкое лекарство – и дядя Валя уверенно шел на поправку. Товарищи часто приносили ему то сахар, то хлеб – драгоценные, в сущности, подарки – и думать не думали, что бо́льшая часть их достается шустрой пигалице, которую они не все и по имени знали, но ясно было, что двигала Валентином не только простая благодарность. Вплотную подходило лето сорок третьего, всерьез обнадеживали сводки Информбюро, аэродром пока обстреливали и бомбили реже – до наступления на Ленинградском фронте оставалось еще много времени, – и выздоравливающие невозбранно гуляли в близлежащих рощах, смолили самокрутки и травили анекдоты про баб и Гитлера.

Отдежурив ночь, Валерка теперь не всегда убегала спать в землянку, если не приносили раненых летчиков на первую помощь и сортировку, а стала часто после завтрака ходить с дядей Валей в любимый березняк: там вдруг полезли в великом множестве среди палых листьев замшево-оранжевые шляпки молодых подосиновиков; их следовало зорко выглядывать в тонкой путаной траве, собирать в старую наволочку и доставлять в лазарет, где девчонки тайком варили из них, добавляя какие-то хитрые травы, для себя и для раненых одуряюще ароматный, черный, как деготь, бульон. Валентин очень помогал ей в поисках, имея на грибы какое-то особое, почти звериное чутье – без него она и половины не собрала бы! Эти лесные прогулки, вполне оправданные для Валерки тем, что она приволакивала с них столько ценной еды, скоро стали ее настоящей отрадой – не столько из-за возможности вырваться из вонючей лазаретной палатки, сколько из-за длинных странных разговоров, которые они вели с этим немолодым мужчиной и которые, она чувствовала, были необходимы ему так же, как и ей. Сама не заметив как, она довольно быстро рассказала ему всю свою коротенькую, но, как оказалось, так много боли вместившую жизнь! Как убегала с мамой и елкой от милиционера, как вдруг пропали и лишь на несколько часов появились снова ее родители, как нашла через долгих четыре года прощальное письмо отца – о ней, но не ей адресованное, как надрывалась в блокаду и была ограблена соседями, а потом убита бомбой ее красавица-тетя, как посторонние люди решили смести ее из жизни, как крошку со стола, ни за что ни про что отобрав родной дом, и как из-за этого ей пришлось спрятаться в машине, которая ехала на фронт, как она спасала из-под горящих обломков своего нового любимого папу и думала, что спасла навсегда, а оказалось – на несколько коротких недель. Как ей, двенадцатилетней, и без того всю жизнь недоедавшей девочке, тяжело и плохо приходится здесь, на войне, где и взрослые мужчины не выдерживают и умирают «от сердца», так и не настигнутые ни осколком, ни пулей…

– Ты жива, – отвечал дядя Валя. – И останешься жить дальше, если не накроет снарядом. А что будет потом, зависит от того, чем кончится война. Придут ли немцы и установят свой порядок – кстати, возможно, и не такой ужасный, как нам твердят по радио, – или победят Советы и мы снова получим право на миску более густой баланды, чем сейчас. Но баландой она от этого быть не перестанет… Ты вырастешь и увидишь все это. Я – навряд ли.

Девочка посмотрела на него озадаченно:

– Вы будто не хотите победы…

– Я? Я очень хочу. Я очень жду победу, – твердо ответил Валентин. – Чтобы поквитаться.

С ней говорили, как со взрослой – по-настоящему, – только это Валерка и понимала. Большой, почти старый мужчина видел в ней равного собеседника, делился мыслями, надеждами – и, то и дело стремительно ныряя то вбок, то вниз, подавал подосиновик за подосиновиком, которые она аккуратно опускала в тяжелеющую наволочку. А он рассказывал – чуть понизив голос, иногда поглядывая по сторонам. «Действительно – вдруг опять десант, как тогда!» – подумала девочка и тоже стала оглядываться.

– Я вовремя оказался в Петербурге, закрепиться успел, рабочим хорошим стал… На империалистическую не попал – дали бронь, снаряды ведь и тогда фронту нужны были. Потом революция – одна, вторая… Я всем сердцем их принял, думал, ну вот, кончится вся несправедливость, заживет теперь простой люд как полагается. Тут меня горе и подстерегло – жена в родах померла, но кругом такое творилось, что ее смерть как в водовороте потонула, да и, скорей всего, не любил я ее уже тогда, разонравилась. Пока «бывших» стреляли, я, дурак, радовался – так, мол, им и надо. Не дотумкал еще, что скоро за всех возьмутся, никому жизни не дадут…

– Мои-то, хотя и дворяне оба, – а чем они помешали? Не буржуи ведь, не белогвардейцы, контрреволюцией не занимались… Просто врачи – и хорошие, тетя говорила. Могли бы много пользы принести, а Ежов их… – опустив голову, сказала девочка.

Она действительно часто думала: если враги – понятно. А мама и папа? Они ведь людей лечили, и даже сейчас скольких могли бы спасти!

– Хм, Ежов, карлик сраный… – усмехнулся дядя Валя. – А вот как ты думаешь, мог при другой власти – да хоть бы и при Николашке! – такой Ежов в начальниках оказаться, да еще столько душ загубить почем зря?

О таком Валерка, конечно, никогда и не помышляла, потому пробормотала, смутившись:

– Ну декабристов же сослали в Сибирь – еще жены за ними поехали… Главных вообще повесили… И народовольцев тоже повесили… И революционеров многих… Кажется…

Ее старший друг остановился, прислонившись к дереву, и раздельно произнес:

– Их всех наказали за то, что они