Царский поцелуй - Владислав Валентинович Петров

на нынешнего Зайцева или, что еще вероятнее, на него самого образца 1812 года. Дуэль Козмина была глупая, из-за какой-то актерки. И у него, Бестужева, глупых дуэлей по молодости было без счета. Но он никогда не выходил к барьеру, чтобы убить — а лишь чтобы испытать сладостную дрожь, возвышающую сладостную дрожь, которая порождается не страхом, а презрением к смерти. Погибать красиво легко...

Бестужев присел на корточки, вгляделся в темноту и прислушался. Рядом, у самого лица, застрекотала цикада. Он вздрогнул, но тут же овладел собой, твердой ручкой высек огонь и подпалил сено. В следующее мгновение он оказался по другую сторону навеса, выстрелил в воздух и закричал:

— Тревога! Тревога!..

Потом помчался к подвалу, схватил ошалевшего часового за руку и, указывая куда-то в темноту, крикнул:

— Вон они, вон — туда побежали. Давай за ними, братец!

И побежал следом за солдатом, потратив лишь краткий миг, чтобы отодвинуть засовы.

Гарнизон был поднят в ружье. Там и сям щелкали выстрелы. Неразбериха продолжалась часа два, пока наконец не стало ясно, что проникшие в крепость бандиты отступили. Всех потерь было — сгоревшее сено, да обнаружилась пропажа пленников. Солдата, охранявшего их, допросили еще до наступления утра. Впрочем, по уверениям Бестужева, именно этот солдат, храбро бросившийся на бандитов, предотвратил более страшные последствия нападения. Что же до аманатов, то их побег снял с души начальства тяжелый камень, уже за это солдата следовало если не наградить, то, во всяком случае, оставить без наказания.

За несколько минут до восхода солнца Бестужев поднялся на вышку, задал несколько ничего не значащих вопросов караульному и стал смотреть в сторону гор. Утренние сумерки наполнялись туманной дымком, прозрачной и в то же время хорошо ощущаемой глазом. Чувствовалось в ней что-то от живого организма, и непонятно было: спускается она с вершин в ущелья, чтобы переждать там неприятное ей теплое время суток, или, наоборот, выползает из ущелий в надежде потягаться с восходящим солнцем.

Бестужев перевел взгляд с горных вершин вниз, туда, где туман был гуще и почти полностью скрывал очертания скальных уступов, ненадолго отвлекся и едва не пропустил первый луч солнца. Однако он успел почувствовать мгновение, когда следует поднять глаза кверху, и свет ударил ему в самый зрачок, отпечатав на нем силуэт человека с гордым римским профилем...

Из воспоминаний декабриста В. С. Толстого

об исчезновении Александра Бестужева (Марлинского)

во время высадки десанта на мысе Адлер 7 августа 1837 г.:

Он был в лодке вместе с начальником десанта Вольховским{81} и адъютантом последнего Несторовым. Бестужев кричал, распоряжался... Адъютант сказал: «Извольте молчать, начальник вам приказывает». Бестужев умолк и, выйдя на берег, никому ничего не сказав, ушел в цепь... Неизвестно, был ли он изрублен или умер в сакле пленным, ничего не могли узнать. Поэтому были даже слухи, что он бежал. Если же он был изрублен, то все-таки нашли бы его труп или признаки его.

ЗАЗЕРКАЛЬЕ

1837 г. Нестор Кукольник

Замечу в скобках и о портрете Кукольника: попалась эта картинка Варваре Петровне в первый раз, когда она находилась, еще девочкой, в благородном пансионе в Москве. Она тотчас же влюбилась в портрет, по обыкновению всех девочек в пансионах, влюбляющихся во что ни попало...

Федор Достоевский. БЕСЫ

Не спалось. Нестор Кукольник накинул теплый бухарский халат, перебрался в кабинет и встретил поздний рассвет за разбором бумаг. Всю ночь за окнами мела поземка, завывал ветер, но к утру погода установилась и даже проступило солнце. Сквозь заросшие морозными узорами стекла виднелись сани, полные дров, невесть зачем заехавшие на лед Мойки. Возница немилосердно размахивал кнутом, напрягал рот, но добротные двойные рамы не пропускали в кабинет ни малейшего звука, и понять, в чем там дело, было нельзя.

Кукольник достал дневник, чтобы сделать первую запись нового дня, вывел дату — 3 февраля 1837 года — и задумался, с чего начать. Он пролистал несколько страниц назад: все записи последних дней так или иначе были связаны с гибелью Пушкина. Писал он по горячим следам, урывками, и кое-где получилось коряво. Кукольник перечел, поправил неловкие фразы и после небольшой заминки тщательно вымарал целый абзац об обманутых, которые пошли на отпевание в Исаакиевский собор при Адмиралтействе, означенный в пригласительных билетах, в то время как тело тайно, ночью, перенесли в Конюшенную церковь.

Прохладные отношения с покойным заставили Кукольника сомневаться, ехать ли на отпевание, но он представил, как распишут его отказ будущие биографы, и скрепя сердце поехал. «Пред гробом все равны. Смерть — примиритель», — тут же нашел он формулу, оправдывающую свое появление. В церковь пускали по билетам, и потому обошлось без случайных зевак. Зато хватало придворной знати, присутствовали едва ли не все иностранные послы с женами и свитами, многие литераторы, журналисты, актеры, и вообще, надо признать, собралось блестящее общество. Подле гроба, обитого темно-фиолетовым бархатом, равнодушно стояли похоронные служители в черных фраках с разноцветными лентами на плечах. Когда Кукольник подошел проститься с покойным, стало видно, что разрушение уже коснулось черт Пушкина. Глядя на потемневшие глазницы, желтые впалые щеки, припухшие губы, он подумал, что наплыву великосветской публики Пушкин обязан своему камер-юнкерству, — случись несчастье с ним самим, пришло бы людей не меньше, но придворных считали бы по пальцам. На лицо Нестора Васильевича набежала тень, но она столь приличествовала случаю, что вряд ли кто заподозрил в нем неуместные мысли.

Из церкви Кукольник вышел вместе с цензором Никитенко.

Тот не в шутку был опечален, все повторял:

— Мы еще не понимаем, кого потеряли...

— Это время определит, — ответил Кукольник.

Справа от дверей он приметил архитектора Александра Брюллова, стоящего в окружении своих учеников. Рядом шептались художник Аполлон Мокрицкий и поэт Владимир Бенедиктов: глаза Бенедиктова были полны слез. Когда он подошел, Брюллов вполголоса рассказывал, как за два дня до роковой дуэли Пушкин приезжал к брату Карлу, смотрел новые работы и просил только что законченный рисунок с изображением съезда на бал к австрийскому посланнику в Смирне, но брат не отдал и теперь о том жалеет.

— Утешительно по крайней мере, что общество наше за последние годы изрядно продвинулось вперед в понимании роли поэта — обратил на себя внимание Кукольник, указывая на толпу, заполнившую площадь. — Посмотрите, сколько сострадания в этих лицах.

В то же мгновение сбоку послышался девичий шепот: