Царский поцелуй - Владислав Валентинович Петров

— Этот рассказ я слышал не единожды, — сказал Дашков. — И как будто бы, княгиня, обратился он к Голицыной, — одной из тех фрейлин была ваша бабушка?

— Вы правы. — la princesse Nocturne улыбнулись

— И что же, как вы думаете, этот курьер хотел понести до императрицы? — спросил Вяземский.

— Это был знак из тех, что поддается расшифровке. — Тургенев подавил зевок. — Два дня спустя апоплексический удар прекратил жизнь Ее величества.

— Хорошие возникают аналогии, коль скоро мне вы тоже предрекаете встречу с курьером-призраком, — сказал Вяземский мрачно.

— Что-то подсказывает мне, князь, — сказала Голицына, — что жить вы будете долго, дольше нас всех, и, значит, если курьер явится к вам, то вовсе не по вашу душу, а с мартирологом, перечнем ваших потерь.

— Не проклинайте, княгиня! Представьте, каково мне будет с этим знанием. Всех пережить — значит умереть прежде смерти. И к тому же не понимаю: с какой стати именно ко мне должен явиться этот курьер?

— Вы сами напросились! — тряхнула локонами Голицына. — У каждого своя Голгофа, князь!

На ее слова наложился храп Тургенева. Но не было уже Пушкина, чтобы громко расхохотаться.

Несколько томительных секунд протекли в полном молчании. Потом, как бы разрушая всеобщую неловкость от далеко зашедшего шутливого — и шутливого ли? — разговора, гости начали шумно прощаться.

Вяземский сел в свой экипаж. Странное пророчество княгини, совпадавшее с самыми черными его мыслями, не шло из головы. Скрываясь в глубине экипажа, он видел, как карета Голицыной проехала мимо; по губам la princesse Nocturne скользила улыбка. Княгиня, княгиня — откуда она знает?!

— На Большую Миллионную! — приказал он кучеру.

На Большой Миллионной, неподалеку от Мраморного дворца, жила Голицына.

Ехать было всего ничего, но почему-то дорога показалась ему длиннее, чем обычно. Марсово поле всегда проезжали за минуту-другую, а тут оно тянулось и тянулось. Вяземский прикрыл глаза и увидел себя в Иерусалиме, на горе Голгофе, — никогда не был в святых местах, но сразу их узнал.

И вышел ему навстречу священник с поминальным списком.

В ужасном предчувствии Вяземский вскрикнул. За окном кареты по-прежнему проносилось Марсово поле.

И отовсюду раздался его собственный голос, читающий стихи, которые еще не написаны:

Я пережил и многое, и многих,

И многому изведал цену я:

Теперь влачусь в одних пределах строгих

Известного размера бытия.

Мой горизонт и сумрачен, и близок,

И с каждым днем всё ближе и темней;

Усталых дум моих полет стал низок,

И мир души безлюдней и бедней.

Не заношусь вперед мечтою жадной,

Надежды глас замолк — и на пути,

Протоптанном действительностью хладной,

Уж новых мне следов не провести.

Как ни тяжел мне был мой век суровый,

Хоть житницы моей запас и мал,

Но ждать ли мне безумно жатвы новой,

Когда уж снег из зимних туч напал?

По бороздам серпом пожатой пашни

Найдешь еще, быть может, жизни след;

Во мне найдешь, быть может, след вчерашний,

Но ничего уж завтрашнею нет.

Жизнь разочлась со мной; она не в силах

Мне то отдать, что у меня взяла

И что земля в глухих своих могилах

Безжалостно навеки погребла.

За окном не кончалось Марсово поле.

И священник произнес заупокойную молитву. И был зачитан поминальный список... Жена Вера Федоровна, дети — четыре сына и дочери Прасковья, Надежда, Мария; друзья — Карамзин, Дмитриев, оба Пушкиных, Грибоедов, Давыдов, Баратынский, Кюхельбекер, Бестужев, Батюшков, Жуковский, Дашков, Тургенев, Орлов и многие, многие, многие...

И скрипучий голос пережившего всех старца — тоже его голос — прочитал другие еще не написанные стихи:

Жизнь так противна мне, я так страдал и стражду,

Что страшно вновь иметь за гробом жизнь в виду;

Покоя твоего, ничтожество!{78} я жажду:

От смерти только смерти жду.

— Пифия! - закричал Вяземский и схватился за голову. Когда отнял руки, увидел, что карета стоит у особняка Виельгорских.

— Слава Богу — померещилось... Слава Богу — только померещилось, — пробормотал он и сказал кучеру: — Трогай... домой, домой...

А в доме его, близ Аничкова моста, в этот миг засветились окна запертого снаружи кабинета.

Запись, сделанная петербургским

епископом Порфирием (Успенским):

[Вяземский рассказывал:] «Однажды я ночью возвращался в свою квартиру на Невском проспекте, у Аничкова моста, и увидел яркий свет в окнах своего кабинета. Не зная, отчего он тут, вхожу в дом и спрашиваю своего слугу: «Кто в моем кабинете?» Слуга сказал мне: «Там нет никого», — и подал мне ключ от этой комнаты. Я отпер кабинет, вошел туда и увидел, что в глубине этой комнаты сидит задом ко мне какой-то человек и что-то пишет. Я подошел к нему и, из-за плеча его прочитав написанное, громко крикнул, схватился за грудь свою и упал без чувств. Когда же очнулся, уже не видел писавшего, а написанное им взял, скрыл и до сей поры таю, а перед смертью прикажу положить со мною в гроб и могилу эту тайну мою. Кажется, я видел самого себя пишущего».

ПЛЕННИК

1836 г. Александр Бестужев

Зачинщик русской повести... пролетел в литературе ярким метеором, который на минуту ослепил всем глаза и — исчез без следа.

Виссарион Белинский.

Сочинения А. Марлинского

В середине августа 1836 года из стоявшего в Гаграх 5-го линейного Черноморского батальона исчез подпоручик Козмин, бывший кавалергард, сосланный на Кавказ за убийство на поединке своего товарища по полку. Поутру он выехал за ворота крепости размять лошадь, а вечером лошадь вернулась одна. Никаких подробностей происшедшего с ним в крепости не знали, но со всей уверенностью подозревали горцев. Ждали, что скоро, как уже бывало не раз, сообщат они, что подпоручик находится в плену, и потребуют выкуп. Но проходил день за днем, а о Козмине не было ни слуху ни