Царский поцелуй - Владислав Валентинович Петров

вечером он замечает на другом берегу реки свет в окошке, которое прежде всегда было темно, а наутро в садике, на который выходит это окошко, видит молодую женщину... Ваша очередь, Егор Федорович!

Розен прокашлялся:

— Наш герой начинает наблюдать за этой женщиной, понемногу узнает ее привычки. Он заводит увеличительную трубу и подмечает множество подробностей. Запоминает ее заколку, перья на ее шляпе... Продолжайте, князь!

— Дама на том берегу каким-то образом узнает, что за ней подсматривают, и, как только господин наводит свою трубу, начинает прихорашиваться, — без запинки подхватил Эристов. — Она томно обмахивается веером и строит глазки. Ее пухлые губки весьма соблазнительны, этакий коралл, стан ее обворожителен, наряды ослепительны. Точнее, ослепительными они кажутся нашему герою... Твоя очередь, Мишенька!

— Но не то удивительно, что прихорашивается дама, на которую обратили внимание, — вступил в игру Яковлев. — Господин, с которого все началось, тоже стал изменяться. Особенно это заметно по его одежде. Прежде он был неопрятен, не менял рубашки по нескольку дней, а по пятнам на сюртуке можно было узнать его меню за два месяца, теперь же стал одеваться чисто, едва ли не щеголевато, словом, приобрел такой вид, будто она его тоже наблюдает... Олёсенька, ты готов?

— Я буду краток, — сказал Илличевский. — Эти приготовления нашею героя были не случайны. В один прекрасный день, когда дама вышла в сад, он сел в заранее приготовленную лодку и... Софья Михайловна, продолжайте!

— Он переплыл реку, и они бросились друг другу в объятия! А потом они поженились, она перебралась к нему, у них родился ребенок, и они жили долго и счастливо...

— Любезная, Софья Михайловна, — со смехом прервал ее Левушка, — да ведь вы ставите жирную точку и ничего нам не оставляете!

— Нет уж, Лев Сергеевич, извольте выкручиваться! — захлопала в ладоши Софья.

— Как вам угодно... У них родился ребенок, и они жили долго и счастливо, пока... пока однажды к ним с визитом не приехал офицер, полковой товарищ нашего героя, но значительно моложе его. Визиты офицера становятся регулярны, чуть ли не ежедневны. Муж чувствует недоброе — худеет, желтеет лицом, но жене ничего не говорит. Она же всякий день с утра ждет офицера, ибо ее семейная жизнь скучна и размеренна, а гость вносит разнообразие... И потом: она видит в офицере все больше достоинств по сравнению со своим мужем... Ваш ход, Василий Николаевич!

Щастный выдержал дожую паузу.

— Казалось бы, — наконец заговорил он, — ничего в их жизни не поменялось. Те же обеды, прогулки, вечером чай, пасьянсы, романсы в три голоса. Но все трое понимают, что еще немного — и жизнь их круга изменится. Муж живет в постоянном ожидании катастрофы, однако жене по-прежнему не говорит ни слова упрека. Он становится молчалив, раздражителен и злобен, в нем копится разрушительная энергия. Он способен на все, даже на убийство, и, кажется, еще чуть-чуть...

— Забавно, — сказал Дельвиг и криво усмехнулся: в сюжете буриме буквально воспроизводился замысел его ненаписанной повести. — Забавно...

Странный человек в плаще неожиданно зашевелился и издал звук, похожий па бульканье.

— Забавно, — повторил Дельвиг еще раз, — Саша, тебе продолжать дальше, — обратился он к кузену Александру, — Надеюсь, эта история будет иметь благоприятный конец?

— Ну что ж, если ты настаиваешь... Бедный муж никого не убил. Он с достоинством носил свои рога до самой смерти. Вот, собственно, и все...

— Я!.. Можно я?! Теперь моя очередь! — выпалил Иван, о котором все забыли. — Этот господин хотел убить офицера и свою жену, но не успел, потому что раньше лопнул от злости!

Дельвиг хотел что-то сказать, но его перебил общий смех, последовавший за репликой Ивана.

— Вот уж кому придется выкручиваться, так это вам, Антон Антонович! — закричал, перекрывая общий шум, Левушка. — За вами эпилог!

— Пожалуйста, господа! — Дельвиг встал, оттолкнул стул. — Слушайте и запоминайте. Муж вскоре умер, а жена убивалась недолго и уж следующим летом вышла замуж за Сергея Абрамовича Баратынского... Забавно, право... — произнес он растерянно, не меньше остальных пораженный тем, что сказал.

И туг, при всеобщем молчании, смехом, подобным треску сучьев в лесу, засмеялся человек в плаще.

— Сейчас же прекратите! Прекратите! — закричал Дельвиг, но осекся, едва подойдя к нему и заглянув в лицо, по-прежнему находившееся в тени; то, что издали принималось за лицо, оказалось белой отполированной костью. — Забавно, — повторил Дельвиг свое любимое слово. — Муж умер, а жена убивалась недолго...

Внимание присутствующих опять на мгновение сошлось на нем, и этого оказалось достаточно, чтобы человек в плаще несметно растворился в душном воздухе.

Дельвиг поправил опустевший стул, спустился с террасы и быстрым шагом пошел к реке, за которой, на другом берегу, в далеком окошке мерцала одинокая свеча...

Из письма Анны Керн Алексею Вульфу

от 15 января 1831 г.:

Забыла тебе сказать новость: вчера таинственною смертью умер Дельвиг; казался крепок, но гнилая горячка извела его в одночасье. Бедный барон переселился гуда, где нет ревности и воздыханий...

Из письма Л.С. Пушкина П.А. Плетневу от 21 января 1831 г. :

Говорили о нем, называя его покойник Дельвиг, и этот эпитет был столь же странен, как и страшен. Нечего делать! согласимся. Покойник Дельвиг. Быть так.

Дарительная надпись, сделанная Пушкиным

на одном из экземпляров альманаха <Северные цветы»:

Софье Михайловне Баратынской. 15 янв. 1832. СПб.

ПИФИЯ

1834 г. Петр Вяземский

Несчастный друг! средь новых поколений

Докучный гость, и лишний, и чужой.

Он вспомнит нас и дни соединений,

Закрыв глаза дрожащею рукой...

Александр Пушкин. 19 ОКТЯБРЯ

День князя Петра Андреевича Вяземского, поэта, камергера и чиновника для особых поручений при министре финансов графе Канкрине, начался трудно.

С утра был гнетущий разговор с доктором дочери Прасковьи, болезнь которой входила в опасную стадию. Против здравого смысла хотелось этой встречи избежать, и, когда приехал доктор, Вяземский едва не ушел через черный ход.

Нет, он, конечно, сделает все, что нужно: и в Италию с семьей поедет, и соберет медицинских светил, но веры в выздоровление дочери не было — он почти