Царский поцелуй - Владислав Валентинович Петров

Как всегда, Левушка Пушкин был говорлив, сыпал анекдотами и между делом рассказал, будто бы брат Александр на вопрос, точно ли вскоре он собирается жениться, отвечал, что точно и, мол-де, это не последняя глупость, которую он сделает в своей жизни. Но слушали Левушку невнимательно. Даже вечно веселая парочка князь Эристов и Яковлев, с лицейских времен носящий прозвище Паяс, и та реагировала вяло.

Вообще, странный это был вечер. Что-то витало в воздухе и мешало им быть, как обычно, шумной и беззаботной компанией. И это при том, что все шло заведенным порядком. Сначала говорили о литературе и, как водится, поспорили, вспомнив о поэме Подолинского «Нищий», из-за которой у Дельвига с автором весной вышла ссора. Барон Розен осторожно, дабы не обидеть хозяина дома, Подолинского защищал, а поэт и издатель Петр Александрович Плетнев и Василий Николаевич Щастный, переводчик Мицкевича, держались противоположного суждения. Силы были неравны, и Розен, подкрепляя свое мнение авторитетом Пушкина, вспомнил, как исправил при публикации в альманахе «Царское Село» пушкинский стих и Пушкин только благодарен ему остался.

— Неумолимая, ты не хотела жить!{74} — продекламировал в ответ на это Олёсенька Илличевский, еще один бывший лицеист, весьма похоже копируя голос и выговор Розена.

Бывшую гордостью Розена историю с обращенным к Дельвигу стихотворением «Загадка» все знали наизусть. В третьей строке Пушкин допустил ритмическую неправильность, а Розен заметил это, самочинно переставил два слова и прибавил союз, после чего Пушкин на эту строку, по словам Розена, «налюбоваться не мог». Сам Пушкин тоже усердно придерживался этой версии, неизменно поминал при Розене «Загадку» и повторял, делая важное лицо: «Этот стих мне барон поправил!»

Розен в ответ на реплику Эристова смешался, спор затих сам собой. Жена Дельвига, Софья, села за фортепьяно, тут же рядом с ней оказался Яковлев. Сначала пели макаронические куплеты, сочиненные Эристовым, но приписываемые Пушкину (что последнего смешило чрезвычайно), потом перешли на романсы. Бронзовый сфинкс, которому сопутствовала «Загадка», бесстрастно внимал пению с камина. Яковлев выводил:

Не говори: любовь пройдет.

О том забыть твой друг желает:

В ее он вечность уповает,

Ей в жертву счастье отдает.

Зачем гасить души моей

Едва блеснувшие желанья?

Хоть миг позволь мне без роптанья

Предаться нежности твоей.

За что страдать? Что мне в любви

Досталось от небес жестоких

Без горьких слез, без ран глубоких,

Без утомительной тески?

Любви дни краткие даны,

Но мне не зреть ее остылой;

Я с ней умру, как звук унылый

Внезапно порванной струны.

Нет, определенно что-то такое носилось в воздухе! Эти грустные стихи Дельвига, положенные Яковлевым на музыку, служили обычно, как говаривал сам их автор, лишь одной из начинок в пироге веселья — чтобы чересчур сладко не было, однако сегодня, когда последний аккорд затих, все продолжали молчать. И ладно бы еще так вел себя один флегматичный хозяин дома, давно, с детских лет, приобретший репутацию сонливого рохли, но и в остальных не наблюдалось привычного оживления. Разве что Софья была в духе и, по обыкновению, несколько возбуждена.

— Уж вечерняя заря... — сказала Софья. — А на реке сейчас невод забрасывают. Мы часто смотреть ходим. А потом роговую музыку Нарышкина слушаем. Его оркестр на реке прямо против дома нашего играет...

— Отчего же нам не развеяться? - заметил Левушка. — Но вопрос: на чьих рогах играют нарышкинские музыканты?

Пожалуй, впервые за вечер все рассмеялись разом: мощные рога, которыми обер-егермейстера двора Дмитрия Львовича Нарышкина украсили супруга его Мария Антоновна, урожденная княжна Святопулк-Четвертинская, и царь Александр I, были на зависть матерому лосю.

Дельвиг скользнул по гостям рассеянным взглядом: ему показалось вдруг, что Софья смеется громче других. Лишь совсем недавно он уверился в измене жены. Следовало дать попять ей, что ему известно все, а он вместо этого продолжал принимать в доме и сводницу Анну Керн, и соблазнителя, разрушителя семейного счастья Алексея Вульфа. Когда год назад Софья забеременела — от него, в этом сомнения, к счастью, не было, — он вообразил почему-то, что затмение теперь у нее пройдет и дальше все станет по-старому. Как бы желая переложить тяжесть семейной драмы на бумагу, он замыслил повесть и даже набросал кое-какие куски, в которых весьма узнаваемо отобразил всю историю, только конец приделал счастливый. Ан нет: минуло три месяца после рождения дочери Елизаветы, а Софья, хоть и кормящая мать, похоже, снова готова взяться за старое.

То ли мнилось ему, то ли на самом деле имелись основания, но ревновал Дельвиг ко всем, кто бывал постоянно в доме, — и к Яковлеву, и к Эристову, и к Олёсеньке Илличевскому, и к Щастному, и к Розену, и к Левушке Пушкину, и даже к ближайшему другу своему, другому Пушкину — Александру. Но при том искусно маскировался — никому в голову прийти не могло, какие страсти таятся за личиной ленивца-созерцателя, как будто стремящегося соответствовать написанной в лицейские годы шутливой автоэпитафии:

Прохожий, здесь лежит философ-человек.

Он проспал целый век.

— Что ж, развеяться так развеяться, — сказал он, — коли уж приключилось такое везение, как соседство с Нарышкиным. Роговая музыка в наших местах и впрямь неплоха.

Гости поспешно поднялись, словно давно ждали повода выйти на воздух. Из своей комнаты выбежал младший брат Дельвига одиннадцатилетний Иван, оседлал кузена Александра, прапорщика лейб-гвардии Павловского полка, и они кентавром вывалились на улицу. Впрочем, улицы никакой не было — был берег Невы со стоящими по пояс в воде рыбаками, а чуть далее на барке, крепко прихваченной якорями, уж занимал места знаменитый оркестр Нарышкина.

— Индияди, Индияди, Индия! — донесся с берега крик Ивана.

«Забавно, — подумал Дельвиг. — Сколько лет прошло, а слово живет». Как-то — в первый год после женитьбы — пришел в гости Пушкин, и Ванька вскарабкался на стул, положил ручонки ему на плечи и продекламировал:

Индияди, Индияди, Индия!

Индияди, Индияди, Индия!

— Братец твой романтик будет, — сказал на это Пушкин...

Оркестр тем временем занял места, раздался протяжный звук охотничьего рога, и вслед ему вступили английские рожки. День умирал. Припозднившееся петербургское солнце уходило на покой: