Царский поцелуй - Владислав Валентинович Петров

— Ну, насчет себя я знаю. Вещи собраны, подорожная в кармане, осталось проверить и уложить пистолеты. Кстати, посмотри каковы! — Пушкин сгреб на край комода книги, и под ними обнаружился ящик дорогого красного дерева. — Немецкой работы, только что из Берлина!

Толстой осмотрел пистолеты — и вправду были хороши.

— Но мои получше будут, при случае не премину показать. Настоящий Лепаж! — сказал он и поменял тему: — Так, значит, с этими пистолетами ты решил подсобить Паскевичу?

— Просился в Европу — не пустили, в Китай просился вместе с дипломатической миссией — ответили, что все вакансии заняты. Так хоть на Кавказ... Как вернусь, повторим атаку на Гончаровых. Ты, надеюсь, не откажешь в протекции?

— Там видно будет, душа моя.

— Мне не нравится твое настроение. Ты говоришь так, будто что-то знаешь, но сказать мне не хочешь. Tous les mauvais augures{56}.

— Mauvais augures имеются, и я вправду не знаю, как сказать тебе о них. Дай слово, что все останется между нами и ты ничего не предпримешь!..

Пушкин захлопнул ящик с пистолетами.

— По моему, я никогда не давал тебе повода усомниться... Слушаю тебя!

— Вчера ввечеру мой Прохор докладывает, что пришел ватнрилок{57}-предсказатель с твоими рекомендациями и очень просится принять, мол, хочет сообщить что-то важное.

— С моими? — изумился Пушкин.

— С твоими, с твоими... Представь себе; при нем была записка, начертанная твоей рукой. «Прими подателя сей записки и выслушай внимательно» — что-то вроде итого.

— Я не писал никакой записки!

— Теперь и сам знаю, но рука была твоя — хоть убей! Однако не перебивай, слушай дальше! На первый взгляд в нем не было ничего особенного, забавно разве только, что по-русски ни бельмеса не понимает, а как начинает из нутра вещать, так кажется, будто родился он где-нибудь в Торжке и никуда оттуда не выезжал.

— Что же он тебе предсказал?

— Сначала чепуху всякую. Сказал, что с англичанами и французами будет война, с турками, японцами, немцами — всех не упомнишь. Да это я и без него мог сказать, разве что про японцев он загнул, — видел я тех японцев, на чухну нашу похожи, только желтые. Сеанс уж к концу подходил, когда он говорит мне: «Ваше сиятельство завтра собирается выступить от имени Пушкина сватом? Умоляю вас, не делайте этого...» Потому что, дескать, эта женитьба грозит тебе гибелью...

— Откуда он узнал, что ты собираешься к Гончаровым?

— Ни одной живой душе не говорил. Может быть, ты?

— И я молчал...

— В том-то и закавыка! Потому и взял я его в оборот. Вот тут он и объявил, что истинная цель его визита — предупредить твое несчастье, оттого он пошел на подлог и записку искусно подделал. Между прочим, вчера ту записку я положил себе в карман, а карман на пуговку застегнул. Заглядываю сегодня, а там труха и никакой записки. Так-то, брат! Что-то здесь нечисто...

— Quelle drole d'historiare{58}! И ты вантрилока этого так просто отпустил?! Надо было привезти сюда. Я бы сам расспросил его. Найди, найди мне его, я даже отъезд готов отложить!..

— А чего искать! — Толстой прищурился. — Я Прохору приказал в баньке его запереть, и так, чтобы ни один таракан запечный не знал, — мало ли кем он подослан. Уже сутки, почитай, сидит.

— Так едем же, черт возьми! - Пушкин пошел к дверям.

— Оденься сначала! засмеялся Толстой. У нас здесь, душа моя, все-таки не Африка!

Короткий путь до дома Толстого проделали молча. Пушкин был невесел.

Год выдался тяжелым. Исчезла легкость, но свойственная зрелости основательность на смену ей не пришла: не считать же за нее постоянную усталость? Он часто раздражался и порой делал странные вещи, словно специально шел наперекор судьбе. Ведь месяц назад еще он потратил немало сил, чтобы расстроить помолвку Катеньки Ушаковой, добился от нее признания в любви и неожиданно ушел в сторону — ему вдруг расхотелось жениться. Увлечение Гончаровой женитьбой как будто бы не грозило, оно и самому ему не показалось серьезным. Но тут как раз подвернулся друг-враг Толстой, старинный знакомый Гончаровых, ввел его в их дом, и Пушкин, не изменивший привычке молодости, влюбился окончательно и бесповоротно. Как-то сразу он решил, что эта девочка может составить счастье его жизни, что из нее можно будет слепить тот идеал, который он искал и не нашел в многочисленных своих женщинах. Логики во всем этом было немного, но с женщинами он никогда логики и не искал. Да и в других делах, когда доходило до личной жизни, не всегда был с логикой в ладах: свататься накануне отъезда в Кавказскую армию, где он надеялся принять участие в сражениях и пощекотать себе нервы опасностью встречи с неприятельской пулей, — это мог только он... Подумав об этом, Пушкин усмехнулся про себя и помрачнел. Он вспомнил посещение бабки-гадальщицы в те дни, когда еще продолжал по инерции ездить к Ушаковым, но уже думал о Гончаровой. «Умрешь от своей жены», — напророчила гадальщица, и он не преминул сообщись это Катеньке — то ли в шутку, то ли всерьез, — обосновывая свое нежелание продолжать отношения. Но в гадания он верил, верил... И вот сначала гадальщица, а теперь этот вантрилок...

— Александр Сергеевич, Александр Сергеевич! — Толстой тронул его за плечо. — Очнись, приехали уже! В комнаты его пригласим или сами в баню пожалуем ?

— Сами пойдем.

— И то верно: у меня там очень даже неплохо андреем{59} пахнет.

Они прошли узким коридором, Толстой отпер дверь и первым вошел в предбанник. При их появлении из-за стола, на котором стояла бутылка темно-зеленого стекла и стакан, вскочил долговязый человек, живо напомнивший Пушкину Кюхельбекера; впрочем, когда человек заговорил, это сходство исчезло.

— Александр Сергеевич, как я рад видеть вас... Поверьте, это большое счастье! Ни в снах, ни в мечтах!.. Солнце русской поэзии! Примите мои уверения и в моем лице уверения от миллионов...

— Sacre chien, animal!!{60} — прогремел Толстой. — Ты же ни слова русского вчера не знал!

— Простите, ваше сиятельство, мой вынужденный маскарад. — Вантрилок склонил голову. — В России больше принято привечать