Царский поцелуй - Владислав Валентинович Петров

стражника, но в последний момент передумал: какой-то глупый стражник не стоил драгоценного времени. И к тому же у ассиф-оуд-доулэта внезапно разболелась голова, будто внутри черепа закрутилось огненное колесо. Аллаяр-хан прикрыл глаза и бросил куда-то в пространство приказание:

— Оскопить его! Когда придет в себя, определить в гарем смотрителем. Ведь он так хотел попасть туда.

Так же когда-то превратили в евнуха будущего основателя Каджарской династии Ага-Мохаммед-шаха.

Аллаяр-хан нервничал и выходил из себя. Полномочный министр-резидент плевать хотел на ассиф-оуд-доулэта, он забыл о Персии и о политике, о неумолимой и скорой смерти. Грибоедов целовал Нину и был счастлив. Аллаяр-хан с отвращением сознавал это.

— Не поеду, — сказал Грибоедов, — никуда не поеду...

— Что?.. — не поняла Нина.

— Никуда от тебя не поеду, — повторил он и поцеловал ее влажные от слез глаза.

Но через день пришлось расстаться. Впрочем, без этой поездки в Ахалкалаки, без поддержки графа Паскевича, нельзя было отказаться от поездки в Тегеран к Фетх-Али-шаху и его чернобородому ассиф-оуд-доулэту Аллаяр-хану.

Ничего, однако, не вышло.

Паскевич, муж кузины Елизаветы и по мысли матери Грибоедова готовый покровитель, встретил его жалобой на нехватку денег, из-за чего хоть сворачивай войну с турками, и сообщением о письме Нессельроде, который сетовал на медлительность полномочного министра-резидент.

— Поезжайте, голубчик, в Персию, поезжайте скорее! — пряча глаза и компенсируя смущение густым басом, говорил Паскевич. — Понимаю, что дело вам досталось труднее не бывает, но вы уж постарайтесь. Приедете в Тегеран, выбьете из шаха куруры, как пыль из старого ковра, и через месяц я вас оттуда вытащу. Ей же ей, вытащу! Только не церемоньтесь с персами, действуйте столь же решительно, как и в Туркманчае...

— Я намерен жениться, — невпопад сказал Грибоедов. — На дочери князя Александра Чавчавадзе — Нине.

Паскевич улыбнулся, довольный тем, что неприятная часть разговора закончилась.

— Поздравляю вас, Александр Сергеевич! От всей души поздравляю!

— Благодарю вас за поздравления, Иван Федорович...

— Но надеюсь, это не задержит отъезда? — Рыжеватые брови Паскевича вопросительно взлетели вверх.

«Ты трус, кяфир, ты подлый трус! — вклинился в разговор взгляд Аллаяр-хана. — Прятаться за женскую юбку — последнее дело для мужчины!..»

— Я выбью из них куруры, как пыль из старого ковра, — без тени улыбки повторил Грибоедов сентенцию графа.

Через несколько дней после прибытия на главную квартиру он занемог желтой лихорадкой, а подозревали — чумой. Едва живой вернулся в Тифлис и слег окончательно. В бреду его не оставлял Аллаяр-хан, твердил непрестанно: «Ты трус, кяфир, ты подлый трус...» Нина отлучалась от его постели только для того, чтобы сходить в церковь и попросить Бога о милосердии. «Не лишай меня его. Господи!» — повторяла она по-грузински и по-русски. О том же молился в Тегеране всесильному Аллаху ассиф-оуд-доулэт. «Он мой. мой!.. Не убивай его, отдай мне, отдай!» — просил он.

К середине августа молитвы возобладали, и Грибоедов стал поправляться. В день, когда он поднялся на ноги, из Петербурга пришло повеление императора как можно скорее следовать в Персию, на заклание.

«Не поеду, — сказал себе полномочный министр, — никуда не поеду! Переоденусь в крестьянское платье и скроюсь. Перейду границу, а там...»

Аллаяр-хан видел, как Грибоедов читает царский фирман, но думал о другом. Только что открылось ему, что Зульфия ждет не дождется русского посольства, чтобы спрятаться под его защитой. Первым побуждением Аллаяр-хана было казнить неверную жену, но он сдержал порыв. «Пусть бежит, пусть бежит! — думал он, сжимая кулаки. — Будет повод покарать кяфира! Я отдам ее кяфиру и заберу обратно вместе с его жизнью!»

«Не поеду!» — повторил Грибоедов.

А с Персией будет война, и будут русские трупы И виноват будет он, посол, струсивший и бежавший своей судьбы...

«Не поеду!» — решил он и стал готовится к отъезду.

Ко дню бракосочетания, назначенному на 22 августа, Грибоедов уже чувствовал себя совершенно здоровым. Но в самый момент венчания, в Сионском соборе, с ним случился припадок. Кольцо, которое он собирался надеть на палец невесты, выскользнуло и покатилось, покатилось куда-то. Приглашенные разом бросились его поднимать, долго возились на полу, наконец нашли. А может быть, ему подали какое-то совсем другое кольцо — он ничего не понимал, он был как в тумане.

Через две недели повеление царя было исполнено. Русское посольство торжественно покинуло Тифлис. Грибоедов ехал в карете с женой и тещей, которым разрешил сопровождать себя до Тебриза. Войска салютовали полномочному министру-резиденту. Жизнь заканчивалась, деться было некуда. Умереть он не боялся.

В Тебризе посольство пробыло до декабря. Грибоедов по-прежнему оттягивал отъезд, будто на что-то еще надеялся. Но великая государственная машина уже крутилась вовсю и не могла дать обратный ход. Он был всего лишь маленькой шестеренкой в ее гигантском чреве и знал одно: если преждевременно сломается он, то следом сломаются тысячи других безвинных шестеренок.

Он не сломается.

Он голову положит за соотечественников.

Незадолго до расставания Нина сказала, что ждет ребенка.

Пришло письмо от матери. Настасья Федоровна писала: «Mon Dieu,qu'elle est romantique, ta lune de miel dans ce pays pittoresque!»{54}

В последнюю их ночь, когда Нина заснула, он встал, надел халат и долго курил, глядя на улицу. Там, за окном, маячил Аллаяр-хан, но почему-то у него было лицо Нессельроде.

«Я жду», — говорили нетерпеливые глаза ассиф-оуд-доулэта Карла Васильевича.

«Я иду», — отвечали глаза полномочного министра.

Утром 5 декабря, накануне прощания, Грибоедов сказал Нине:

— Не оставляй моих костей в Персии. Если умру там, похорони меня в Тифлисе, в монастыре святою Давида.

Жить ему оставалось меньше двух месяцев.

Из воспоминаний журналиста К. А. Полевого:

Грибоедов утверждал, что власть его ограничена только физическою невозможностью, но что во всем другом человек может повелевать собою совершенно и даже сделать из себя все. [Он говорил:] «...В последнюю персидскую кампанию во время одного сражения мне случилось быть вместе с князем Суворовым. Ядро с неприятельской батареи ударилось подле князя, осыпало его землей, и в первый миг я подумал, что он убит... Князя только оконтузило, но я чувствовал невольный трепет и не мог прогнать гадкого чувства робости. Это ужасно оскорбило меня самого. Стало быть, я трус в душе? Мысль нестерпимая для порядочного человека, и я решился, чего бы то ни стоило, вылечить себя от робости... Я хотел не дрожать под ядрами, в виду смерти, и при случае стал в таком месте, куда