Царский поцелуй - Владислав Валентинович Петров

Аллаяр-хан скрипнул зубами. Он словно наяву увидел кяфира: тот, прямой, как палка, сидел, покачиваясь на рессорах, — ехал куда-то по раскисшей дороге; его гордый профиль то возникал в окошке, то проваливался в темную глубину коляски. Холод пробежал у Аллаяр-хана по спине. Видение было слишком четким, чтобы оказаться плодом воображения. Он почувствовал: кяфир приближается, — и улыбнулся.

Довольно долго Аллаяр-хан лежал с закрытыми глазами и следил за едущим кяфиром; потом он ощутил легкий запах благовоний и чуть раздвинул веки: перед ним стояла Зульфия, почти обнаженная, в легком полупрозрачном наряде.

— Иди сюда, садись, — сказал Аллаяр-хан еле слышно, словно опасался вспугнуть кяфира. — Побудь здесь, сколько хочешь, но не вздумай мешать мне. Я хочу спать...

Но он не заснул. Он продолжал следить за кяфиром, который взял было книгу, да так и не раскрыл ее и уставился через окошко на однообразные мокнущие поля. И столько было во взгляде кяфира тоски, что Аллаяр-хану, ассиф-оуд-доулэту и возлюбленному зятю тени Аллаха, хотелось петь от радости...

Грибоедов бросил книгу на сиденье. Он чувствовал себя смертельно уславшим, будто исполнилось ему в этом году не тридцать три, а много больше. И мысли его тоже были стариковские — не о том, что ждет впереди, а о прошедшем, в силу времени невозвратном. Он смотрел в окошко, но на самом деле ничего не видел: и поля, и деревья вдали, и залитые водой обочины заслонялись медленно проплывающими картинами канувшей в небытие жизни.

Вот он мальчик, и рядом мать, старомосковская светская львица, более всего озабоченная тем, чтобы он сохранил достоинства древнего рода Грибоедовых, и суетятся гувернеры Петрозилиус и Ион;

вот он студент и ведет умные разговоры с Чаадаевым;

вот он гусар и дурачится, заезжая на лошади на второй этаж, в бальную залу, или, того лучше, пробирается в костеле к органу и нарушает службу развеселой «Камаринской»;

вот он волокита, меняет актерок, как перчатки, и даже превосходит в любовных победах легендарного ловеласа генерала Милорадовича, петербургского военного генерал-губернатора и по совместительству куратора императорских театров, — этого Милорадович ему не простит;

вот он един в двух лицах, дуэлянт и секундант, на нелепой и знаменитой четверной дуэли, и катается у его ног, оставляя на снегу красные полосы, бедняга Васька Шереметев, смертельно раненный хладнокровным Завадовским;

а вот и он сам корчится от боли и трясет рукой, искалеченной Якубовичем во втором, тифлисском, акте четверной дуэли, и противник, довольный удачным выстрелом, кричит: «По крайней мере на фортепьянах играть перестанешь!»;

вот первая поездка в Персию, секретарем русского посольства, и персидский орден Льва и Солнца на груди;

вот Тифлис, и он — не сбылось обещание Якубовича — играет в четыре руки с десятилетней девочкой Ниной, дочерью своего нового приятеля князя Чавчавадзе, крестника Екатерины Великой, поэта и вообще человека во всех отношениях приятного;

и вот еще Тифлис, две комнатки в домике близ армянского базара, обращенные окнами на гору Святого Давида, и написаны наконец и тут же читаны новому другу Вильгельму Кюхельбекеру, у коего многое взято для Чацкого, два первых действия «Горя от ума»;

вот комедия закончена, он читает ее в Петербурге «на бис» двенадцать раз, и на него обрушивается слава, и на него обрушивается ненависть;

но вот он понимает, что никогда не увидит «Горе» напечатанным, а попытку сценической постановки пресекает злопамятный Милорадович:

вот снова Кавказ, и здесь неожиданный арест по подозрению в соучастии Рылееву и Пестелю (и Каховскому — в убийстве Милорадовича!), возвращение при фельдъегере в Петербург и столь же неожиданное освобождение:

вот он назначен переговорщиком с персами и добывает Туркманчайский мир, и царь благодарит его, и вчерашние ненавистники заискивают перед ним;

вот он, словно вспомнив гусарскую юность, ударяется в глупое распутство и делит сутки между прежней своей любовницей балериной Катенькой Телешовой и новой - Леночкой Булгариной, женой друга Фаддея; «Wüstling{51}», — сказала Леночка, узнав, что с Катенькой не закончено, но от тела не отлучила:

вот он пишет на списке комедии: « ”Горе” свое поручаю Булгарину. Верный друг Грибоедов», ибо уверен: кто-кто, а Фаддей ради славы собственной сбережет и комедию его и его славу;

и вот он с новыми регалиями и полномочиями уезжает в Персию, навстречу гибели, отданный на заклание, на растерзание Аллаяр-хану.

По дороге Грибоедов заехал в тульское имение давнего друга Степана Бегичева, пробыл в гостях три дня и против обыкновения был молчалив. При расставании повторил то же, что Жандру и Всеволожскому:

— Прощай, брат Степан, не увидимся никогда... Я знаю персиян, Аллаяр-хан уже точит кинжал, не подарит он мне заключенного мира...

А сам увидел вдруг Аллаяр-хана в большой и освещенной ярким солнцем комнате, беседующим с какими-то европейцами, должно быть англичанами. Грибоедов вгляделся и узнал старых знакомых — английского посланника полковника Макдональда, секретаря английской миссии капитана Кемпбелла и доктора Макниля. Узнал, скривит губы в тонкой улыбке, которая всегда так раздражала его противников...

— Ты что, Саша? — вернул его назад Бегичев.

— А?.. Ничего... — Грибоедов обнял его. — Прощай, Степан, прощай!

Он резко оттолкнул Бегичева, будто боялся, что еще секунда и — расслабится, бросит все и никуда, некуда не поедет.

И снова потянулись за окошком мокнущие поля, похожие на плевки чахоточного гиганта. На фоне их прорисовывался человек в блистающем зо́лотом одеянии. Его унизанные перстнями пальцы перебирали четки, взгляд был устал и задумчив. Человек провел ладонью по черной, без единого седого волоса бороде, что-то сказал и поднялся со своего моста.

Аллаяр-хан встал и подошел к окнам, обращенным по восточной традиции во двор. Поворачиваться к гостям спиной было невежливо, но он сознательно нарушал этикет, словно испытывал, на сколько велика заинтересованность англичан в дружбе, которую они так настойчиво предлагают. Если русские надеялись на силу оружия и Грибоедов в Туркманчае больше напоминал не дипломата, а полководца, готового отдать приказ военной армаде, то англичане предпочитали действовать хитростью. Аллаяр-хан одинаково не любил и тех и других, но сейчас главная опасность исходила от русских, и потому англичане были его союзниками. Они могли дать денег, дать оружия, помочь, если, конечно, сочтут это в своих интересах, скрепить в единое целое расползающуюся страну. А что до их постоянного лукавства и привычки шпионить, в чем особенно преуспел Макниль, коему шах доверяет здоровье своих жен, то — не беда: пусть лекарь-шпион по-больше слышит о ненависти