Царский поцелуй - Владислав Валентинович Петров

— Сейчас отдохну малость и шипучку принесу.

— Не стоит. — Грибоедов поднялся из-за стола. — Я пройдусь лучше, сигару на свежем воздухе выкурю и лягу спать.

«Я с тобой», — едва не сказал Булгарин бездумно, но вовремя прикусил язык. Глупо было, отяжелев после вкусной еды, тащиться куда-то: наоборот, следовало посидеть полчаса в расслаблении.

Грибоедов вышел. Булгарин посмотрел на часы: было около одиннадцати. Виселицу в тюрьме уже, наверное, разобрали и везут на кронверк. Что-то сейчас поделывает Кондратий? Плачет, молится, пишет прощальные письма? Рылеев хвалился следствию, что мог остановить мятеж в любую минуту, но сделать этого не захотел. Даже если это правда, зачем усугублять свое положение таким признанием? Логика Рылеева была Булгарину не понятна.

Он сходил в кабинет за шипучкой, аккуратно, не пролив ни капли, откупорил бутылку и налил Леночке и себе. Молча выпили. Потом он поцеловал ей руку и поднялся. Леночка встала тоже. Булгарин положил ладонь на ее теплую талию, собрался притянуть к себе, но Леночка опередила это движение, положила ему голову на грудь. В обнимку они дошли до спальни.

— Отвернись. — сказала Леночка и стала раздеваться.

Булгарин отошел к окну. Последние солнечные лучи освещали верхушки сосен, наступали сумерки, ничуть, впрочем, в петербургском июле не отличаемые цветом от ночи.

— Я легла, — сказала Леночка за спиной. — Может быть, ты никуда не поедешь? — И добавила тихо, с хрипотцой: — Иди ко мне, ложись...

Булгарин подошел к ней, наклонился, поцеловал в лоб и отпрянул так быстро, что ее руки, хотевшие обнять его, поймали воздух.

— Спи, я буду к утру, — сказал он и покинул спальню.

Он вышел к Большой Невке, растолкал спящего на дне ялика парня и поплыл к Петропавловской крепости.

Было светло, и с воды различались предметы на берегах. Неспешно они обогнули Каменный остров, вошли в Неву и услышали слабый барабанный бой, перемежаемый звуком труб, — он доносился как будто бы отовсюду, и Булгарин догадался, что это идут по улицам отряды, посланные к месту казни от разных полков. По мере того как подплывали к крепости, барабаны звучали все гуще. Ялик вошел в Кронверкский пролив, и тут барабаны неожиданно смолкли. На смену им пришли звуки молотков, отдаленные, но хорошо слышимые в ночной тишине. Булгарин велел пристать к берегу и ждать, а сам спрыгнул на землю и смешался с людьми, стоящими на площади перед валом. На валу за солдатским оцеплением заканчивали сколачивать эшафот. Он решил подойти поближе, но тут кто-то грубо схватил его за руку. Булгарин обернулся и увидел Дельвига.

— Уходите, — прошипел Дельвиг, — вам здесь не место. Не кощунствуйте, уходите, или я за себя не ручаюсь.

— А если не уйду? — Булгарин презрительно сощурился.

— Тогда я, не считаясь ни с чем, устрою скандал и добьюсь, чтобы нас обоих свели на съезжую. Представьте физиономию шефа жандармов, когда ему доложат, что вас, журналиста, пользующегося особым доверием правительства, доставили в полицию прямо с места аутодафе, как какого-нибудь бунтовщика.

Булгарин пожал плечами.

— Я не виноват, барон, что действую на вас, как тряпка на быка.

— И тем не менее... — Дельвиг судорожно дернул рукой, словно хотел дать пощечину, но в последний момент передумал.

— Вам тоже не след записываться в бунтовщики, — усмехнулся Булгарин в ответ на его нерешительность. — Но раз уж вы не в силах владеть собой, то я, пожалуй, войду в ваше положение и удалюсь — единственно для того, чтобы отнять у вас повод совершить самоубийственную глупость... До свидания, барон!

Булгарин вернулся к ялику и приказал возвращаться назад. Он не жалел, что не увидит казни; вида эшафота — при его-то богатом воображении — было достаточно, чтобы представить ее в подробностях и при надобности описать в «Северной пчеле»; хотя он понимал, что такая надобность вряд ли возникнет.

Когда вышли из-под прикрытия крепости, стало свежо; ветер дул с моря, навстречу течению. Булгарин присел на корме, подпер ладонью подбородок и прикрыл глаза. Он вспомнил, какой испытал ужас, узнав, что на допросах мятежников то и дело всплывает его имя. Сам государь посчитал нужным спросить у Александра Бестужева, были ли замешаны в дело журналисты. «Нет, они не имели о наших планах ни малейшего понятия», — отвечал Бестужев. «Но ведь вы были с Булгариным в постоянных сношениях», — удивился государь. «Это так, но доверять ему до конца мы не могли. Он поляк, и дело России ему чуждо». Что ж, спасибо Бестужеву, Рылееву и всем прочим. Спасибо, что не замарали его имя, не утащили за собой в пропасть...

Снова ударили барабаны. Булгарин сидел с закрытыми глазами, но все равно видел загнанных внутрь солдатского каре заговорщиков и гарцевавшего на коне Голенищева-Кутузова, истинного цареубийцу, принявшего четверть века назад участие в удушении Павла I и теперь руководившего наказанием цареубийц несостоявшихся. По одному их выкликали, ставили против отряда, представлявшего род войск, в котором они служили до мятежа, ломали над головами заранее подпиленные шпаги, срывали эполеты, знаки отличий и мундиры и, тут же напялив на них арестантские халаты, уводили обратно в казематы.

Уставший, продрогший Булгарин не открывал глаз, но видел, как на вал в сопровождении солдат и полицейских надзирателей вывели пятерых главных преступников. Кандалы на ногах заставляли их идти мелким гусиным шагом, руки были перетянуты ремнями. Впереди шел Каховский, за ним попарно Бестужев-Рюмин с Муравьевым и Пестель с Рылеевым. Эшафот, однако, еще не был готов, стучали молотки. «C'est trop»{44}, — с отвращением сказал Пестель. Их посадили на траву подле эшафота. Молотки продолжали стучать. Ялик плыл уже по Большой Невке, но Булгарин все равно слышал их стук.

Наконец эшафот был достроен. Преступников подняли с травы. Протоиерей Казанского собора Мысловский подошел, чтобы напутствовать их в страшную дорогу, дал приложиться к кресту. Тут же их взвели на помост, надели каждому на шеи аспидные доски с именами и описанием вины, на головы мешки, а уж поверх мешков петли. О, Булгарин знал, как это неприятно, когда шею обнимает петля. Его повесили в Ревеле, после неудачной кражи, без суда и следствия. И это была его первая смерть.

Прежде чем задохнуться, он увидел в просвет ветвей кусок неба и слепящий шар солнца, потом зрение померкло, душа оставила материальную оболочку и понеслась по длинному полутемному коридору, чтобы вдруг оказаться в громадном прямоугольном зале, набитом такими же, как