Царский поцелуй - Владислав Валентинович Петров

плохого трактира, который заботясь о здоровье своего желудка, отвергает пищу, приготовленную по собственным рецептам. К вечеру, приложив известные усилия, Булгарин точно знал от верных людей в корпусе жандармов что никакого помилования не будет и пятерых осужденных повесят на рассвете. Ему даже шепнули, что генерал-губернатор Павел Васильевич Голенищев-Кутузов уже освидетельствовал эшафот, стоящий во дворе городской тюрьмы на Адмиралтейской стороне, и лично выбрал веревки — достаточно крепкие, чтобы выдержать не менее восьми пудов веса, но вполне тонкие, чтобы петли не умножали страданий несчастных и затянулись на их шеях как можно быстрее. На позднем петербургском закате эшафот должны были разобрать, погрузить на телеги и через Троицкий мост перевезти на кронверк Петропавловской крепости, где уже подготовили место для казни.

Тою же дорогой, но только тремя часами раньше Булгарин направился на Каменный остров, где содержал небольшую дачу. В начале июня, кроме него и жены Леночки, на даче появился еще один постоялец — Грибоедов, ближайший и теперь единственный друг. Булгарин произнес про себя это слово «теперь» и вздрогнул от того, что другого своего друга, Кондратия Рылеева, еще живого записал в покойники. Вот ведь как странно развела судьба: еще полгода назад Рылеев и Грибоедов были ему равнозначно близки, а сегодня один доживает последние часы, а другой, пробывший после декабрьского возмущения под арестом без малого пять месяцев, вчистую оправдан, обласкан государем и награжден, дабы скорее сгладилось в памяти неправедное заточение, чином надворного советника.

Самое замечательное, что без пяти минут висельник Рылеев выключался Булгариным из числа друзей без расчета, это происходило само собой. Таково было особое устройство души Фаддея Венедиктовича. Рылеев переставал существовать, становился эфемерным прежде смерти и, значит, выпадал из сложной паутины человеческих взаимоотношений, которая сплеталась вокруг Булгарина без его видимого участия, однако же, если копнуть глубже, под его неусыпным надзором. Порой он сам удивлялся, каким образом сочетает в себе приязнь и безразличие к одному и тому же человеку, как, в зависимости от ситуации, верх берет то или иное чувство. Он любил Кондратия, видит Бог, любил — и потому вечером рокового дня 14 декабря оказался в его квартире и взял на хранение опасные бумаги, — но сейчас, когда тот одной ногой ступил в небытие, почти не жалел о нем. Что есть — то есть, чему суждено свершиться — да свершится! Рылеев умрет, а ему еще жить и жить.

А с Грибоедовым другое. Булгарин предчувствовал оправдание Грибоедова и немало хлопотал о его участи, пока тот находился в заключении на гауптвахте Главного штаба и рассылал оттуда по знакомым эпиграммки вроде:

По духу времени и вкусу

Я ненавидел слово «раб».

Меня позвали в Главный штаб

И притянули к Иисусу.

Не было сейчас у Булгарина никого ближе Грибоедова. И у Грибоедова не было никого ближе, чем он. Ради сохранения этой своей роли при Грибоедове Булгарин многим мог пожертвовать, ибо чуял звериным, никогда не подводящим чутьем, что дружит с гением. Что греха таить: всегда знал за собой тягу к людям, которые находятся при власти — государственной иль над умами. А что не все пока признают дар Грибоедова, так это не беда — придет срок, признают.

Экипаж переехал через Троицкий мост на правый берег Невы и, оставив слева Петропавловскую крепость, двинулся в глубь Каменного острова. Пока преодолевали мост, Булгарин не отрывал взгляда от крепости, будто хотел увидеть на ее стенах или шпиле собора знак предстоящей казни. Солнце отражалось от золоченого ангела и рассыпалось блестками; он так долго смотрел, не мигая, в одну точку, что заболели глаза. Потом уткнулся в спину кучера и больше ни разу не взглянул по сторонам.

Через сорок минут неспешной езды он был возле дачи. К самым воротам, однако, подъезжать не стал, расплатился с возницей и дальше пошел пешком. Дойдя до забора, ловко перекинул в сад свое рано начавшее грузнеть тело, подобрался, крадучись, к окну и заглянул в полумрак гостиной. Сначала он увидел спину жены в белом платье, подумал, что она сидит в кресле как-то неестественно высоко и только потом приметил ниже ее плеча профиль Грибоедова в неизменных очках. Леночка сидела у Грибоедова на коленях, и его рука со скрюченным после дуэльного ранения мизинцем, будто отбивая какой-то медленный ритм, похлопывала по ее бедру.

Булгарин усмехнулся. Уже месяц в этой картине для него не было ничего нового, она его даже чем-то забавляла. На третий день после появления Грибоедова на даче он забыл бумаги, вспомнил о них посередине Невы и вынужденно вернулся. Грибоедов встретил его в наскоро накинутом халате, а жена лежала в постели, хотя час назад уже была одета и собиралась выйти в сад. При виде мужа Леночка пожаловалась на мигрень и принялась не очень натурально стонать, а Грибоедов возник в дверях спальни и, отнюдь не смущенный, с неудовольствием в голосе спросил, чем они обязаны столь быстрому возвращению. Это следовало понять однозначно: либо ты сейчас уедешь и со всем смиришься, либо уеду я и более нашим отношениям не бывать. Такие ультиматумы были в характере Грибоедова. Некоторое время они смотрели друг на друга. Впрочем, и Булгарина трудно было смутить.

— Да вот, бумаги забыл, — сказал он с кривой улыбкой. — и времени зря много потерял. Буду наверстывать и вернусь сегодня поздно. За делами заеду к Гречу, там и поужинаю. Придется вам тут без меня...

Затем взял забытые бумаги и удалился. И вышло так, словно это он позволил им грешить и выписал на все про все индульгенцию. В конце концов баб на свете много, а Грибоедов один...

Он уезжал в город почти каждый день. Грибоедов же сидел на даче безвылазно — гулял или часами музицировал. Когда вечером Булгарин возвращался. Леночка взахлеб рассказывала ему, как они провели день; Грибоедов без охоты ей вторил. Главное, конечно, не называлось, но голоса их звучали виновато, и это доставляло Булгарину удовольствие — они были зависимы от него.

Жизнь втроем не тяготила Фаддея Венедиктовича, тем более что супружеские обязанности Леночка выполняла исправно и с удовольствием. Вряд ли хуже становится кушанье, если с блюда нагружают свои тарелки несколько едоков. К женщинам он давно привык относиться так же, как к еде и питию, ставил их наравне с ростбифами, пирогами и наливками. Ел-пил все подряд, порой нагружал желудок до изнеможения и точно так же не терялся,