Царский поцелуй - Владислав Валентинович Петров

— Неси все сразу, голубчик, — сказал он слуге, явившемуся со скатертью и столовым прибором. — Поставь передо мной и отдыхай иди. Я сам управлюсь.

После этого замер и, пока слуга, сделав несколько зяходов, не удалился окончательно, ни разу не шевельнулся. Потом подождал еще немного, чтобы успокоились возмущенные хождением слуги голуби, и тем временем внимательно, словно полководец поле предстоящей битвы, оглядел стол, заправил за ворот салфетку, смахнул с суповой тарелки птичий пух и потянулся к половнику.

— Приятного аппетита, Иван Андреевич! — произнесли у него над самым ухом с несомненным восточным акцентом.

Крылов замер на мгновение, но головы на голос не повернул; взял-таки половник, налил борща по самый край, придвинул блюдо с нарезанной на крупные куски уткой и только после этого ответил:

— Спасибо, Маликульмульк. — Он поднес ложку с борщом ко рту. — Вот уж не ждал... Отменный борщок, Маликульмульк, готовит моя кухарка. Присоединись ко мне, сделай милость, не побрезгуй.

Случился небольшой сквозняк, лишний раз всколыхнувший голубиные перышки, и перед Крыловым материализовался человек в дорогой чалме и расшитом серебряными звездами халате, который украшал пояс с двенадцатью знаками зодиака. Он вольготно развалился в воздухе, между верхушками двух померанцевых деревьев, так, словно под ним было мягкое кресло, пригладил седую бороду и весьма доброжелательно уставился на Крылова.

— Неужели ты забыл, Иван Андреевич, что я питаюсь исключительно нектаром и лунным сиянием? — сказал он со смехом, как будто раскачиваясь на невидимых подушках.

— Да уж... — Крылов покачал головой. — Ты не против, если я продолжу трапезу? Оголодал очень.

— Конечно, конечно... — Маликульмульк перестал раскачиваться и принял такую позу, как если бы лежал на диване, опираясь на локоть. — Как живешь-можешь, Иван Андреевич?

Крылов как раз занял рот здоровенным куском утятины и вместо ответа замахал руками; сей жест при желают можно было понимать, как угодно. Но Маликульмульк переспрашивать не стал и сказал:

— Сколько же мы знакомы с тобой, Иван Андреевич?

Это был не вопрос, а скорое размышление вслух, вводное предложение, которое лишь предваряет разговор и ответа не требует, но Крылов уже проглотил утятину и посчитал невежливым промолчать.

— Повстречались мы в одна тысяча семьсот восемьдесят первом году. Мне накануне тринадцать стукнуло, — сказал он и потянулся за пирожком. — Значит, знакомство наше длится уже больше сорока лет.

— Здорово ты тогда напугался! — рассыпался Маликульмульк дробным смехом.

— Еще бы! — Крылов отправил в рот пирожок и заел его борщом, уронив на салфетку янтарно-красные капли. — Сидит себе мальчик, пишет потехи ради перевернутые свои имя и фамилию, а потом читает это вслух...

— Нави Волырк, — вставил Маликульмульк с видимым удовольствием.

— Именно!.. — Крылов взял следующий пирожок, положил на него кусочек утиной грудки, украсил это сооружение соленым огурчиком и положил в рот. — М-м... хорошо. Ах, дорогой мой Маликульмульк, как хорошо. Жаль, что ты лишен возможности ощутить прелесть вкуса...

— Что поделаешь... — развел Маликульмульк руками. — А ты, Иван Андреевич, не меняешься! Аппетит твой по-прежнему замечателен, и это радует. Помнится, сорок лет назад ты был способен в один присест уничтожить... Но я не буду вслух называть это животное, столь противное религии, в лоне которой я получил воспитание.

— Назови его, любезный Маликульмульк, белым бараном, — посоветовал Крылов и потянулся за половником, чтобы налить вторую тарелку борща.

— Хорошо, пусть будет белый баран, — согласился Маликульмульк. — В те годы белый баран был на вашем домашнем столе редким гостем.

— Увы! Папенька умер, маменька осталась вовсе без средств, и мне, дворянину, пришлось идти в слуги... Ванюша, подай в гостиную чай... — передразнил Крылов давным-давно умершего Николая Петровича Львова, предводителя уездного дворянства в Торжке, в доме которого по бедности жил и прислуживал. — Но, скажу правды ради, хозяин мой был умнейший и добрейшей души человек. И когда я с испугу от твоего появления бежал в Петербург, он дал мне рекомендации...

— Нави Волырк! — хохотнул Маликульмульк.

— Вот как может повернуться судьба человека из-за какого-то на первый взгляд пустяка. Мальчик произносит задом наперед свои имя и фамилию, и в ответ на это в треске и пламени возникает некто, именующий себя арабским волшебником, и предлагает свою дружбу... — Крылов потянулся за пирожком.

— По молодости я любил эффекты, — скромно заметил Маликульмульк. — Однако я должен сделать тебе комплимент. Ты ненароком произнес слова заклинания и перепугался, что вполне объяснимо, но при этом все-таки запомнил, как вызвать меня в случае надобности. И главное, решился сделать это, когда жизнь приперла тебя к стенке.

— Ничего она тогда меня не приперла... — Крылов увеличил темп работы ложкой, в мгновение ока доел борщ, отодвинул пустую тарелку, взял другую и наполнил пшенной запеканкой. — Повторно вызвал я тебя исключительно из любопытства и по смелости характера.

— Согласен, согласен! — поспешно сказал Маликульмульк.

— Но не буду отрицать и того, что жилось мне непросто, — в ответ на покладистость Маликульмулька смягчился Крылов. Многое в моем поведении определяло болезненное самолюбие. Посуди сам: говорят в «Проказниках» я жестоко оскорбил драматурга Якова Борисовича Княжнина, выведя его в образе Рифмокрада... — Крылов взял еще пирожок. — Верно, оскорбил. Так ведь и заслужил он того. Учительство из него так и лезло. А что есть учительство, идущее от нечистоплотного сочинителя, ворующего целые сцены у Вольтера, Расина, Мольера и прочих? Такое учительство есть ложь. Граф Дмитрий Иванович Хвостов был дурной стихотворец, но про Княжнина сказал точно, без обиняков:

Выкрадывать стихи — не важное искусство!

Украдь Корнелев дух, а у Расина чувство!

— Да к тому же, помнится, не только с Княжниным у тебя были дрязги, его жена тебя тоже сильно обидела, — добавил Маликульмульк.

— Было дело. Я переводил оперы с французского и итальянского. Скажу тебе честно, — Крылов взял утиный бок и принялся его глодать, — французский я знал с грехом пополам, а итальянского по сей день не знаю, но театральная дирекция приходила от моих переводов в восторг. Так вот, спрашивает меня Екатерина Александровна Княжнина, что я получаю за свои переводы. «Мне дали за них свободный вход в партер театра на рублевые места», — отвечаю. «И сколько же раз вы пользовались свободным входом?» — интересуется она. «Да раз пять», — говорю, не чуя