Царский поцелуй - Владислав Валентинович Петров

— Боргезе поднял указательный палец. — С этими достоинствами Креницын станет хорошим стихотворцем, и не более того. А мы говорим о гении! Я знаю, что Пажеский корпус далеко не единственное место, где происходят поиски гения, но коль скоро, ваше высокородие, вы куратор этого заведения, то вам, надо полагать, небезразлично, чтобы гений вышел именно отсюда, а не из лицея в Царском Селе, иезуитского пансиона аббата Николя или, скажем, Екатерининского института — ведь не исключено и то, что гений будет носить юбку...

Столоначальник сделал неопределенное движение руками, которое при желании можно было истолковать как угодно.

— Итак, — продолжил демон Джьячинто Боргезе, — перехожу непосредственно к опекаемому мною Евгению Боратынскому, который, мне кажется, единственный из всех воспитанников Пажеского корпуса может составить конкуренцию иным претендентам. Обойдусь без похвал и скажу прежде всего о его недостатках. Боратынскому не хватает надрыва, он слишком светло смотрит на мир, ему, что бы там ни говорили, чересчур уютно жить. Впереди его ждет офицерская карьера, такая же, надо полагать, ждет и Креницына. Если все пойдет по накатанной колее, из Боратынского не получится ровным счетом ничего. Или, если угодно, получится поэт первого ряда... — Боргезе криво улыбнулся и бросил взгляд на Колоколова. — И поэтому я согласен с Леонтием Карловичем: Боратынскому надо основательно испортить жизнь. Но не мелкими придирками, а так — чтобы окончательно и бесповоротно, чтобы почти до умопомешательства довести его. Риск есть, но в конечном счете он невелик. Le genie aime les entraves!{37} Самое худшее — мы потеряем посредственного сочинителя. Если это случится, Креницын за двоих постарается. В лучшем же варианте приобретем искомого гения. Так и вижу его, поменявшего в фамилии одну букву, «о» на «а», и тем превратившего имя древнего рода в литературный псевдоним... Но решать вам, ваше высокородие, и выбор как видите, небогат.

— М-да... —Демон-столоначальник повернулся всем своим не имеющим строгих очертаний телом к столику, за которым сидели воспитанники Пажеского корпуса. — Трудное решение. Скажите, Степан Парамонович, даете ли вы гарантии, что ваш Креницын пойдет по назначенной стезе и доберется до намеченной нами цели? Мне нужны письменные гарантии, чтобы я мог на них сослаться...

Колоколов потупился.

— Я могу дать гарантии, что он сделает не меньше, чем ему позволит природа.

— Значит, необходимые гарантии вы дать отказываетесь?.. Не отвечайте, не отвечайте — я вас понимаю и не осуждаю...

— Жребий! Предлагаю жребий! — закричал громко Башуцкий.

— Это справедливо, — сказал Бонгескул. — Тот, кому выпадет жребий, пойдет с Ханыковым и поможет ему провернуть дельце.

— И условием должно стать, что исполнитель, ежели попадется, все примет на себя, — добавил Креницын.

— Идет, — сказал Боратынский. — Пиши, Креницын, фамилии, ты у нас лучший каллиграф. Любезный, — крикнул он официанту, — принеси-ка нам перо и бумагу!

Когда полоски бумаги с написанными фамилиями были брошены в кивер, решили, что жребий потянет Ханыков — как самый не заинтересованный в его исходе, ибо ему предстояло идти к Дубенским в любом случае.

— Ну что ж, я решение принял, — сказал демон-столоначальник. — Пусть возьмут у Дубенских пятьсот рублей и... ну и прихватят черепаховую табакерку в золотой оправе. Но имейте в виду, Джьячинто, вся ответственность ложится на вас. Вы были убедительны в своем слове, и решение мое основывается на ваших аргументах, о чем я, естественно, упомяну в рапорте по начальству... Ну, мальчики, не затягивайте! Все уже решено, а впереди меня ждет еще немало дел.

Ханыков засунул руку в кивер, нащупал бумажку. «Э, нет, не эту!» — успел подумать столоначальник. Ханыков выпустил бумажку из пальцев и взял другую. «И не эту!..» Ханыков оставил и эту бумажку, схватил следующую, извлек наружу и протянул Боратынскому. Тот развернул ее нарочито медленно, поднес к глазам, словно не мог увидеть написанною фамилию на расстоянии, и со смехом прочитал по слогам:

— Бо-ра-тын-ский...

Из письма Б.Л. Баратынского поэту Б. Л. Жуковскому (коней, 1823 г):

Этот случай принадлежит к тем случаям моей жизни, на которых я мог бы основать систему предопределения... Мы слишком удачно исполнили наше намерение; но по стечению обстоятельств, в которых я и сам не могу дать ясного отчета, похищение наше не осталось тайным, и нас обоих выключили из корпуса с тем, чтоб не определять ни в какую службу, разве пожелаем вступить в военную рядовыми...

Я сто раз был готов лишить себя жизни...

Здоровье мое не выдержало сих душевных движений: я впал в жестокую нервическую горячку, и едва успели призвать меня к жизни.

Из неоконченной статьи Пушкина о Баратынском (1830 г.):

Баратынский принадлежит к числу отличных наших поэтов. Он у нас оригинален, ибо мыслит. Он был бы оригинален и везде, ибо мыслит по-своему, правильно и независимо, между тем как чувствует сильно и глубоко.

МАЛИКУЛЬМУЛЬК

1823 г. Иван Крылов

Жизнь ждет тебя не сахарная, ой, не сахарная... Только ровное веселие души поможет снести ее удары...

Ирина Сергиевская. ФЛЕЙТИСТ

Довольно и беглого взгляда:

Воссел — вы узнали без слов —

Средь зелени Летнего сада

Отлитый из бронзы Крылов.

Владимир Бенедиктов.

Несколько слов о Крылове

В первом часу пополудни, по заведенному порядку le tour imperial{38}, Александр I вышел из Зимнего дворца на Дворцовую набережную и направился к Летнему саду. Несмотря на холодный осенний день, государь был в сюртуке тонкого сукна и треугольной шляпе с султаном, не защищавшей от ветра ни ушей, ни затылка. Он шел размеренно, чуть сутулясь, и серебряные эполеты колыхались в такт шагам. Обычный маршрут царя был до Прачечного моста у слияния Фонтанки с Невой, далее Его величество поворачивал по Фонтанке направо, доходил до Аничкова моста и по Невскому проспекту возвращался назад. Регулярная le tour imperial ничем не отличалась от взятой петербуржцами привычки фланировать всякий день и при любой погоде.

С запястья правой руки Александра свисал на витом шнурке лорнет, который он то и дело прикладывал к близоруким глазам и направлял на прохожих. Но на пути царя попадались немногие — не все, но большинство предпочитали в эти часы иные улицы. Александру это