Царский поцелуй - Владислав Валентинович Петров

подвоха. Тут она как рассмеется: «Хорош писатель за пять рублей!» Обидно, право. — Крылов бросил кости на блюдо и, не замечая, что салфетка выпала из-за ворота и лежит на коленях, провел жирной пятерней по белой манишке. — Расплатился со мной Княжнин за Рифмокрада изрядно: сделал все, чтобы отличить меня от театра. А театр значил для меня многое. Потому и вспомнил я заклинание, что надеялся с твоей помощью Княжину отомстить. Так мне обидно было, что все равно с чьей помощью, — я ведь чертом тебя посчитал, не поверил, что ты волшебник, да арабский к тому ж...

— Я бы сказал, что ты «Фауста» начитался, если б не знал, что Гете в те годы только подступал к своему творению.

— Русская жизнь такие сюжеты дает, что никакому «Фаусту» не угнаться.

— И все равно, Иван Андреевич! Эк, хватил: душу черту отдать ради мщения ненавистнику!

— Так не всю же, а только часть. Полагаю, сторговались бы, окажись ты чертом. И потом, рассуди здраво, какая корысть черту в моей душе? А если бы таковая нашлась, то разве была бы у черта надежда, что я его не надую? — дал знать о себе ироник, гнездившийся в Крылове.

— Выходит, немало я разочаровал тебя, что не оказался чертом, — сказал Маликульмульк. — Но ты молодцом держался, вида не подал.

— Да и ты не дал промаха. — Крылов посмотрел задумчиво на уменьшившуюся горку пирожков и взял еще один. — Не успел явиться, как сразу отвлек меня от черных мыслей. Твои рассказы о путешествиях подвластных тебе духов были упоительны. Многие из них я сразу запоминал наизусть...

— И не преминул воспользоваться своей хорошей памятью. Дело прошлое, но скажи: зачем тебе понадобилось издавать наши с тобой разговоры, вовсе не предназначенные для чужих ушей, да еще в форме моей переписки? Если не ошибаюсь, твое сочинение называлось «Почта духов, или Ученая, нравственная и критическая переписка арабского философа Маликульмулька с водяными, воздушными и подземными духами»? Хоть бы имя мое настоящее скрыл — ох, и разозлился же я тогда!

— Но разве я что-нибудь из твоих слов переврал?

— Твое счастье, что ничего. Иначе пришлось бы тебе очень плохо. Я миролюбивый волшебник, но все имеет допустимые пределы.

— Раз, два, три, четыре... шесть... восемь, — сосчитал Крылов оставшиеся пирожки. — Переметнусь-ка я на время к гусиной печени... — Он нагрузил тарелку доверху печенью и прибавил сбоку пару ложек запеканки. — Видишь ли, любезный Маликульмульк, я ведь и во второе твое появление посчитал тебя чертом. Ты в столь ярких красках живописал ад, что я поневоле счел тебя очевидцем. Мне до сих трудно поверить, что все это было игрой веселого ума, поставившего целью не то запутать меня, не то развлечь, не то направить мои мысли по новому пути.

— Все предопределено свыше, и ты сказал «Нави Волырк» совсем неслучайно. Предопределена была, я полагаю, и моя роль: коль скоро ты вызвал меня, я оказался за тебя в ответе.

— Ты неплохо справился с ролью дядьки и воспитателя. Порой твои советы были бесценны. Если угодно, я напомню кое-какие из твоих тогдашних мыслей. Вот, к примеру: «Разум человеческий достоин более жалости нежели удивления». Теперь, пожив на свете, я понимаю, сколь эта мысль глубока. А как точен был твой комментарий к словам Ксеркса{39}, который говорил о своем крайнем смущении перед краткостью человеческой жизни! Ты сказал на это...

— Я помню, что и как я сказал... — Маликульмульк закатил глаза и процитировал сам себя: — «К чему служат все труды, приемлемые сими несчастными? Вместо того чтобы наслаждаться немногими минутами своей жизни, над коими они суть совершенные властители, они изнуряют себя великими трудами, потеют и мучаются для приобретения благополучия, которого никогда они не увидят и кое совсем не для них предоставлено. Они тогда перестают существовать на сем свете, когда думают начинать только наслаждаться исполнением своих предприятий...» Жизнь, Иван Андреевич, не такая штука, чтобы ее откладывать на завтра. Вот что я хотел донести до тебя своими беседами, но успеха в тот раз не достиг. Ты был чрезмерно горячен и честолюбив, гордыня мешала тебе понять мои слова...

— Что было, то было, — вздохнул Крылов. — Печенка хороша, но все же, кажется, имбиря нужно чуток поменьше класть. Съем ка я еще пирожок, чтобы вкус имбирный перебить... Ты прав, Маликульмульк, до конца твои мысли я воспринял не сразу.

— Потому и пришлось тебе вызывать меня снова.

— Что делать — я не проникся твоими советами и поплатился за это. Ты исчез, отправился по своим кругосветным делам, а я продолжал в том же духе и успел многих, очень многих задеть и обратить в своих врагов. Дело дошло до того, что матушка-императрица Екатерина Алексеевна лично посоветовала мне отъехать в дальние края, хорошо хоть в Сибирь не упекла. Пришлось последовать совету и покинуть Петербург, а литературу на время пустить побоку. Представь себе, Маликульмульк, я так обнищал, что вынужден был добывать пропитание карточной игрой, и, замечу, у меня это неплохо получалось. Главное придать должную гибкость большому пальцу левой руки! Был момент, я сделался обладателем капитала в его десять тысяч рублей ассигнациями. Кто-то донес, меня немедля притянули за шулерство и, поскольку все происходило в Москве, потащили к московскому генерал-губернатору. К счастью, предупрежденный накануне, я успел в один вечер проиграть почти все и это помогло мне отбиться от обвинений — какой же шулер позволит себя разделать в пух и прах? С тех пор я стал осторожнее и так, выигрывая лишь помалу, дожил до известия о смерти императрицы. Грешен, Маликульмульк, ох как грешен! Знал, что новый государь Павел I склонен переменить многое, утверждаемое матерью, и увидел в грядущих перетрясках шанс для себя. Через князя Сергея Федоровича Голицына я нашел способ поднести царю трагедию «Клеопатра», написанную в прежние времена и лежавшую под спудом. Сюжет о древнеегипетской царице, погрязшей в разврате, прямо указывал на Екатерину. Увы, увы — я просчитался. Милостей от Его величества не просыпалось, но хорошо хоть глупая моя голова на плечах сохранилась... — Крылов потрогал свой широкий лоб, будто проверяя, точно ли голова на месте.

— Между прочим, — сказал Маликульмульк, — ты шел по стопам Дидро, который говорил, что у Екатерины чары Клеопатры. Правда, к этим чарам он еще приплетал душу Брута.

— Дидро-ведро, — неожиданно срифмовал