Царский поцелуй - Владислав Валентинович Петров

было для меня самоцелью. Это делалось исключительно для того, чтобы в крови этих юношей создалась нужная концентрация черной желчи, которая в скором будущем несомненно сделает их взгляды меланхолическими, а самим им доставит неизъяснимые страдания. Последнее же есть необходимое условие проявления пиитического дара, которым в неравной мере наделены все пятеро. Первым номером в настоящий момент идет Креницын, однако надежды подает и Боратынский. Таким образом, я полагаю, мы успешно продвигаемся к выполнению поставленной задачи — выявлению пиитического гения в стенах Пажеского корпуса...

В этот момент за соседним столиком бурно расхохотались. Причем смеялись все пятеро, и даже Креницын сбросил маску печального романтика. Столоначальник жестом попросил Кристафовича замолчать, и демоны прислушались к тому, что говорили молодые люди. Воспитанники Пажеского корпуса вспоминали, как накануне намазали дегтем стул преподавателю военной истории, тот сел, а после окончания занятий встал со стулом, приклеившимся к широкому заду. То-то же было смеху!..

— Однако, — сказал Бонгескул, — с подвигом Сашули Башуцкого это все равно не сравнится...

Все снова рассмеялись. История и впрямь была знаменитая, прогремевшая по всей столице. По сложившейся традиции воспитанники Пажеского корпуса дежурили в Зимнем дворце. И вот осенью случилось целой их группе, в которой находился Башуцкий, оказаться в Георгиевском зале, где, как на грех, никого из старших не было. Понемногу молодежь принялась дурачиться, и Башуцкий разошелся до того, что вбежал на бархатный амвон под балдахином, уселся на императорский трон и, кривляясь, стал отдавать приказания. Вдруг кто-то схватил его за ухо. Башуцкий обернулся и чуть не умер со страху: с трона его тащил сам император. Александр I доволок несчастного до середины зала, тут отпустил его ухо и сказал:

— Поверь мне: совсем не так весело сидеть на троне, как ты думаешь...

Ожидали кары, но великодушный царь и сам наказывать Башуцкого не пожелал, и другим запретил. Так что дело замялось...

Страх тогдашний Башуцкий забыл, а ощущение собственного геройства осталось; сейчас в ответ на восторг товарищей он самодовольно улыбался и шутовски кланялся, как итальянский тенор, готовый, если его хорошенько попросят, исполнить арию на бис. Впрочем, повторять подвиг — вероятно, за неимением такой возможности — он не стал, а просто, возбужденный воспоминанием, крикнул официанту:

— Эй, человек! Неси нам по рюмке ликерца!..

— Я бы тоже не отказался от рюмки ликера, — с грустью в голосе сказал демонам столоначальник. — Вот он, недостаток жизни без материальной оболочки. Кстати, — оживился он, — что ж вы, любезный Леонтий Карлович, о происшествии, связанном с вами самим, не рассказываете?

— Да ведь особенного ничего и не произошло, — сказал Кристафович, но заметно было, что он смутился. — Боратынский подкрался сзади и прикрепил к моему воротнику бумажку, и я с той бумажкой ходил целый день...

— И что же на бумажке было написано? — Очевидно, что столоначальник имел информацию и из других источников.

— Пьяницей меня назвали, что более говорит о самом Боратынском, всегда готовом мерзкой шуткой опорочить доброе имя и образ мыслей, направленный на безукоризненное исполнение обязанностей и долга...

— Так ведь вы и есть пьяница, любезный, — сказал столоначальник под новый взрыв хохота за соседним столиком.

Смеялись там, конечно, вовсе не над его словами, которых слышать не могли, а вспомнив еще одну совместную проказу — как Михаил Дубенской, еще один их товарищ и член «Общества мстителей», подобрал ключ к бюро своего отца и таскал оттуда каждую неделю по сто рублей. На чердаке дома, где жили пансионеры Пажеского корпуса, они тогда сделали натуральный провиантский склад, куда забирались каждый вечер после ужина объедаться фруктами и фунтами пожирать конфекты. Жаль только, что у Дубенского внезапно заболела мать в Москве и ему испросили отпуск, из которого он до сей поры не вернулся.

— Жаль, очень жаль, — сказал Боратынский.

— Еще как жаль, — согласился с ним Башуцкий.

— А вот это видели?! — Ханыков поднял над головой ключ. — Видели?! Тот самый, от бюро Дубенского отца. Ха, ха, ха! Мы ведь с Дубенскими родственники, если вы не забыли. Маменька моя в бытность свою в Москве навещала его маменьку, виделась с Дубенским, и он через нее мне переслал.

— И она согласилась тебе передать? — изумился Креницын.

— Так ведь он не сказал ей для чего. Просил на словах добавить лишь, что хочет продемонстрировать свою приверженность нашей дружбе.

— Вот здорово! — вскричал Боратынский. — Ты, Ханыков, вхож в дом к отцу Дубенского, тебе и дело делать!

— Увы, Евгений, за мной у Дубенских уже столько проказ числится, что так просто воспользоваться ключом не дадут. Мне, по крайней мере, товарищ нужен, чтобы занимал собой домашних и отвлекал их внимание. Или, того лучше, сам улучил момент и подобрался к бюро...

— Леонтий Карлович, что вы можете сказать об этом — о Ханыкове? — спросил демон-столоначальник.

— Не без способностей мальчик, но смею думать, ваше высокородие, что ни он, ни Башуцкий, ни Бонгескул в гении не выйдут. Первые двое чересчур легковесны, а третий медлителен и тугодум. Пиитическому же гению потребно быстрое движение крови по жилам. Нет, я ответственно заявляю: на вверенном мне участке только двое отвечают необходимым условиям — Креницын и Боратынский. Что до остальных, то позволю себе напомнить вашему высокородию, что ваше высокородие сами решили не вызывать сюда их кураторов...

— Основываясь на вашем, Леонтий Карлович, представлении, — прервал его столоначальник.

— Природа поставила непроходимый заслон развитию этих троих, и мы не властны...

— Ну, будет вам, будет... Мы тоже немало значим. — Столоначальник всем своим видом показал, что далее слушать не намерен. — Ну что же, господа Боргезе и Колоколов, вам слово. Начинайте вы, Степан Парамонович.

— Я считаю, что место гения должно быть отдано по праву моему подопечному. Вы взгляните: он и сейчас уже глядит истинным поэтом. Стихи он слагает споро, рифмы правильные, мысль простая и ясная. Меланхолические настроения у него тоже присутствуют, как раз в достаточном количестве, чтобы обеспечить известный градус страдания. Если не мешать ему, а споспешествовать понемногу, конкурентов отодвигать, которые подобно сорной траве могут загасить робкий поначалу росток его таланта, то в будущем, лет этак через десять—двенадцать, мы получим поэта первого ряда.

— А вы что скажете, Джьячинто?

— Я признаю достоинства Александра Креницына, о которых только что говорил уважаемый Степан Парамонович.

Колоколов, как ни старался, не сумел сдержать улыбку.

— Но!