Царский поцелуй - Владислав Валентинович Петров

о Виельгорском; мысли ее, впрочем, были далеки от графа с его пристрастием к тайным наукам. — Я многих похоронила — детей и внуков тоже... Таков закон, и не нам его менять, но Софью жалко. По всему вижу, путного от Володеньки ждать не приходится, но ради дочери возьму грех на душу. Приступайте, — она махнула рукой, — приступайте, пока не передумала...

Шлейн сбросила простыню с мальчика.

— Тулемка, давай! — приказала она калмыку.

Тот схватил маленькое закоченевшее тельце так, будто еще совсем недавно не принадлежало оно живому существу, и принялся подбрасывать, мять, сгибать, растирать его; при этом Тулем мычал какую-то ему одному ведомую мелодию. Наконец он бросил трупик животом на стол, ударил ладонью по спине, перевернул и что есть силы звучно хлопнул по груди.

И мальчик заплакал. Шлейн захлопотала вокруг него.

Тулем обернулся к Архаровой, широко улыбнулся и что-то прошипел. Видно было, как во рту у него шевелится обрубок языка. Екатерина Александровна смахнула слезинку с молодого, без единой морщинки лица.

— ...А что до охранительных сил, — сказала она, словно отвечая кому-то. — то приставим к внуку Тита Ларионовича, уж он-то не подведет... Александра Николаевна, не суетись ты так, с ним уже ничего не сделается: Володенька теперь здоровее всех нас будет. Лучше образа открой, мне помолиться надо...

Из воспоминаний графа В. А. Соллогуба:

Мало-помалу тело начало согреваться, и я ожил. От этого необычного события мне часто было и досадно, и совестно. Сколько хлопот, разочарований и треволнений мог бы я избегнуть, и затем: если бы из меня вышел человек необыкновенный, то вторичное мое появление на жизненное поприще могло бы быть знаменательным, а то случай из ряда вон исключительный вовсе не оправдал его последствий.

Из статьи «Восковой захват каталепсии»

профессора В.К.Порываева:

Известное с древнейших времен явление гибкого окоченения происходило и с людьми известными. В мемуарах писателя Владимира Соллогуба описывается происшедший с ним самим случай типичной каталепсии.

Из воспоминаний графа В. А. Соллогуба:

Камердинер, Тит Ларионович, находился при мне не только все время моего пребывания в университете, но и долго после этого... Сколько помню, он не старел и не менялся лицом.

ЖРЕБИЙ

1816 г. Евгений Баратынский

Не властны мы в самих себе

И, в молодые наши лета,

Даем поспешные обеты,

Смешные, может быть, всевидящей судьбе

Евгений Баратынский. ПРИЗНАНИЕ

Тусклым февральским днем 1816 года за столиками петербургского кафе Молинари сидели две компании.

Одна, из пяти воспитанников Пажеского корпуса, которые пришли сюда, обманув, каждый по-своему, дежурных офицеров, вела себя шумно. Особенно усердствовали Ханыков и Башуцкий — оба маленькие, вертлявые, они корчили уморительные рожи и, по всему было видно, старались попасть в центр внимания. Их товарищи Бонгескул и Креницын хранили задумчивость и лишь изредка роняли реплики; это было их обычное состояние — полноватый, склонный к флегме Бонгескул оживлялся, только когда заходила речь об очередной каверзе преподавателям; что же до Креницына, то он с тех пор, как был поименован в числе первых поэтов корпуса, играл во мрачноватого романтика и уж почти слился с этим образом.

Взгляды этих четверых молодых людей обращались на пятого их товарища — красивого, даже, пожалуй, чересчур красивого юношу. Вьющиеся волосы, высокий лоб, нос с легкой горбинкой, большие, в пол-лица, глаза и чуть припухлые чувственные губы создавали облик запоминающийся и несколько надменный. Не нужно было обладать особой догадливостью, чтобы понять, что именно он верховодит в этой компании. Звали красивого юношу Евгением Боратынским.

За соседним столиком сидели четверо демонов. Своеобразие ситуации заключалось в том, что они все видели и слышали, но сами оставались для окружающих невидимы, а их собственный разговор никак не мог достигнуть чьего бы то ни было слуха. Одного из демонов, сухого, как щепка, звали в миру людей Джьячинто Боргезе, и был он осколком выдающейся итальянской фамилии, другого, будто в противоположность первому, приземистого, с едва ли не квадратной фигурой, — Степаном Колоколовым, третьего, со следами пьянства на лице, — Леонтием Кристафовичем (этими земными именами мы их и будем называть), а четвертый обходился без человеческой ипостаси и, соответственно, без человеческого имени. Однако из того, сколь уважительно обращались с ним три другие демона, следовал вывод, что он в демонической иерархии стоит значительно выше их. Так оно и было: этот демон имел чин 5-го класса и служил столоначальником в Канцелярии Сильных Мира Сего, сокращенно Ка-эС-эМ-эС.

Тот, которого мы будем называть человеческим именем Боргезе, когда-то исполнял обязанности воспитателя при Боратынском и по сей день не оставлял его попечением, Колоколов курировал Креницына, а Кристафович служил начальником корпусного отделения, к которому принадлежали сидящие за соседним столиком юноши. Из этого очевидно, что демоны интересовались этими юношами давно и появление их сегодня в кафе отнюдь не было случаем.

Мы застали их в момент доклада, который делал Кристафович. Демон-столоначальник слушал внимательно, но понять по его реакции, одобряет он доклад или нет, было нельзя. Не имеющее выраженных черт лицо столоначальника то и дело менялось — иным становился цвет и даже форма.

— Эта пятерка молодых людей, — говорил Кристафович, морща длинный нос в красных прожилках, — отобрана по многим качествам. Во-первых, они есть наиболее отъявленные шалуны корпуса, что указывает на живость их характеров и воображения. Придирками и несправедливостью я довел их до крайности и тем помог развиться в них самым дурным наклонностям. Обиженное самолюбие востребовало искупления, и они создали так называемое «Общество мстителей». Целью этого общества стало придумывание всяких гадостей преподавателям, в чем оно вполне преуспело. Особенно отличились Ханыков и Боратынский. Последний избран руководителем названного общества... — Кристафович достал из-за обшлага мундира бумагу и зачитал: — За год существования общества проколото головных уборов офицерских восемь, прибито гвоздями головных уборов офицерских же к стульям и подоконникам четыре, разрезано ножницами шарфов офицерских двенадцать, прибито к полу сапог три, залито клеем книг семнадцать, подложено соленых огурцов в карманы преподавателям четыре штуки, подсыпано толченых шпанских мушек инспектору в табакерку один раз...

— Каковы же ваши выводы, господин Кристафович? — спросил столоначальник, которого этот, без сомнения, глупый демон начал утомлять.

— Ваше высокородие! Развитие в них дурных наклонностей вовсе не