Царский поцелуй - Владислав Валентинович Петров

ущерб своей репутации у иных заказчиков. И кроме того... — Тут Къянтини увидел в коляске Катерину, изумленно округлил глаза и с некоторой заминкой отвесил поклон: — Здравствуете, Екатерина Семеновна!..

Катерина кивнула в ответ.

— Заказ выполнен, Иван Иванович! Вы просто забыли об этом! — сказал Озеров, ткнул мастеру в руки кошель и запрыгнул в коляску. — Прощайте, Иван Иванович! Прощайте навсегда! Поклонитесь от меня Анфисе!

— Кто такая Анфиса? — спросил Кьянтини, но Озеров его уже не услышал...

И коляска понеслась по вечерней дороге мимо строений, мимо дач и огородов, оставляя за собой прекрасный, таинственный и безжалостный город. За ней, держась на расстоянии, но и не сильно отставая, летела большая черная птица.

Так уж совпало, что в эти самые минуты в Большом Каменном театре завершился бенефис Катерины Семеновой. Публика сходила с ума. Князь Гагарин посылал из ложи на сцену воздушные поцелуи. А за восемьсот верст от северной столицы, в Москве, шестнадцатилетний Грибоедов читал под одобрительный хохот друзей пародию на трагедию Озерова, остроумно названную «Димитрий Дрянской».

Больше в Санкт-Петербурге Озерова не видели. По слухам, он прожил остаток жизни в своей деревеньке Борки неподалеку от Твери и умер в полном помешательстве.

Из «Записок современникам драматурга» С. П.Жихарева:

Говорят, что Озеров был чрезвычайно самолюбив; верю: в сознании своего превосходства пред другими он имел право быть самолюбивым; не идиот же он какой-нибудь, что не умел оценить своего дарования!

Из «Записок» поэта и драматурга С. И.Глинки:

Озеров, вызвавший на театр и шотландского барда Оссиана, и слепца Эдипа, и героя Донского, в живых как будто сошел в могилу или от волнения собственного воображения, или от стрел зависти, неразлучной тени, следующей за достоинством и дарованием.

Из письма, направленного актером А.С. Яковлевым неизвестному адресату 30 сентября 1816 г., по получении известия о смерти Озерова:

О последних годах жизни Озерова говорят разное. Утверждается, что он жил одиноко, в полном расстройстве рассудка и никого не пускал к себе па глаза. Однако тверской помещик, чье имение расположено рядом с озеровским, рассказывал одному моему приятелю, что часто видел, как Озеров в добром здравии прогуливается по окрестностям своего сельца с дамой в греческих одеждах, более присущих Липтоне или Поликсене. Поверить в последнее, конечно же, трудно...

СТАРУХА

1813 г. Владимир Соллогуб

Не веря воскресенья чуду.

На кладбище гуляли мы.

Осип Мандельштам, 1916

Когда чета Соллогубов, за которой спешно послали лакея Василия, вернулась в свой дом у Симеоновского моста, что на Фонтанке, все было уже кончено. Холодеющее тельце сына Володеньки лежало в кроватке, в щелках полуоткрытых безжизненных глаз виднелись сереющие полоски белков.

— Матушка... не уберегли-и-и... прости, матушка! — бросилась к графине кормилица. — Круп проклятый... задуши-и-ил!..

Графиня Софья Ивановна молча отстранила ее, наклонилась, поддерживаемая мужем, над трупиком сына и произнесла одними губами:

— Бог дал. Бог взял...

Тут, однако, ей сделалось дурно. Граф Александр Иванович с помощью лакеев перенес жену в спальню, побыл там немного и снова вернулся к мертвому сыну. Тот лежал, словно спал. Граф опустился на колени и неловко, будто опасаясь близости со смертью и готовясь в случае чего мигом отдернуть руку, прикоснулся к посиневшему лицу ребенка; оно было холодное, искривленный ротик придавал ему сходство с греческой маской. Александр Иванович повернулся к образам и стал молиться еле слышно, потом поднялся, вытер слезу и, больше не говоря ни слова, рассеянной походкой пошел в кабинет.

Чуть позже приехал задержавшийся священник, совершил необходимый обряд — уже в присутствии бабушки усопшего младенца Натальи Львовны Соллогуб, урожденной Нарышкиной, дочери одного из многочисленных фаворитов Екатерины II. Когда священник выходил из дома, приехала другая бабушка — Екатерина Александровна Архарова, вдова московскою военного губернатора. Причуды ее были известны, но сейчас выглядели неуместно. Она всегда и всюду таскала за собой странную свиту, и священник, садясь в свой экипаж, недоумении смотрел рыбьими глазами, как из чрева гигантского запряженного четверкой разномастных коней рыдвана, более присталого провинциальному архиерею, выгружаются дворецкий Дмитрий Степанович в белоснежном жабо, горничные Аннушка Кривая и Марфуша Рябая, мрачный калмык Тулем, пузатый карлик Василий Тимофеевич, грызущий сахарный сухарик, и приживалка полковница Александра Николаевна Шлейн с недовязанным чулком

Удивительная процессия проследовала в дом. Оттуда донеслись жалобные крики Софьи Ивановны. Когда Архарова, утешив дочь, величественно вплыла, сопровождаемая приживалкой-полковницей, в комнату к покойному внуку, он, обмытый уже, лежал на столе со скрещенными на груди ручками. Екатерина Александровна передала палку, на которую опиралась, полковнице и долго шептала перед иконой: потом поцеловала младенца в узенький лобик и приказала принести простыню, сама накрыла его, что-то коротко приказала и, приняв палку, столь же плавно вышла из комнаты. С мертвым ребенком осталась одна полковница Шлейн: она примостилась на краешке стула и добыла из ридикюля неизменный чулок...

Между тем наступала ночь. Нарышкина уехала, граф проводил мать и, чтобы не слышать тяжелых рыданий жены, окончательно заперся в кабинете; но крики долетали и туда. Несчастье случилось, когда Софья Ивановна едва оправилась от трудных родов и еще пребывала в нервическом настроении, которое выплескивалось прежде всего на мужа. Доходило до ненависти, беспричинной и вызывавшей у него ответное раздражение. Да что уж теперь об этом... Александр Иванович походил немного по кабинету, присел за стол, чтобы сделать в дневнике запись о смерти сына, но рука предательски задрожала. Он отложил перо и подумал, что все-таки стоит пойти к жене. В этот момент дверь без стука отворилась и вошла, опираясь на палку, теща.

— Ты уж извини, батюшка, я запросто, — сказала Екатерина Александровна. — Пришла сообщить тебе, что на ночь у вас останусь. Софья совсем не в себе, склянку с нюхательной солью разбила о стену, доктора прогнала, только я одна и смогу успокоить.

— Может быть, мне самому пойти к ней?

В вопросе графа столь явственно прозвучало нежелание делать этот жертвенный шаг, что старуха усмехнулась:

— Не надо, батюшка. Я без тебя управлюсь.

— А то я как раз собирался... — сказал граф с видимым облегчением. — Не знал только, захочет ли она меня видеть.

— Лучше повремени. Помолись и приляг отдохни. Да и диван у тебя, как вижу, уже разобран...

Граф обернулся и с удивлением заметил